– Ирминсуль на самом деле изменился и стал сильным? – спросила, чтобы как-то разбавить грубое впечатление о себе.
– Он всегда был таким. Но сильнее стал, это верно. И хитрее, – Изель повернула голову и встретилась с взглядом синих глаз. – Боишься?
Люсиль передёрнула неопределённо плечами. К местному Ирминсулю она, конечно, ездила в течение четырёх лет, но, доверившись убеждению родителей в том, что это пока только дерево, а не проводник Владычицы, всегда быстро проговаривала про себя необходимую речь: благодарности, просьбу к Владычице не оставлять своей милостью – и не более того.
Визит пятилетней давности к Королевскому Ирминсулю, наоборот, запомнился надолго и внушил священный трепет. Матушка говорила, что детей туда нельзя часто водить, особенно до совершеннолетия – только в крайнем случае. Поэтому Люсиль, входя с родителями на территорию ирминсулиума, уже чувствовала тревогу.
А потом был страшный Хранитель со своими бесцветными глазами и его ухмылка, как будто де Трасси собрались совершить нечто предосудительное.
Дерево за оградой и много-много летающих болтливых мелких огоньков, смеющихся над посетителями. То, что они назвали Люсиль хорошенькой и умненькой, ей польстило и немного сбило волнение. “Ах, какой милый дар! – щебетали они. – И пока не опасный! Да, неопасный для неё!.. Но она хочет ещё! Ещё подарок!..”
Они говорили о её рано проснувшемся даре, дурацком, на самом деле. Больше похожим на лумерский, ведь у лумеров окончательно устанавливается сила в четырнадцать и больше не растёт. Родители долго не понимали, в чём дело, пока не заметили, как на четырнадцатилетнюю Люсиль смотрят домашние учителя-мужчины и те, что бывали дома у де Трасси по деловым вопросам. Отец привёл инквизитора-превизора, тот недолго осматривал девочку, вынес вердикт – симпатоморфия, крайне редкий у магов дар, чаще называемый магией обаяния, и частый для лумеров.
Матушка утешила, говоря, что основной дар обязательно проявится до двадцати одного – в любой год и любой день, а пока дочь должна научиться пользоваться своей способностью для своей безопасности. Несколько простых упражнений по контролю теплом, разливающимся по всему телу, и Люсиль усвоила уроки, магия её слушалась. Но так хотелось чего-нибудь другого. Например, огненную или водяную силу – чтобы эффектно удивлять других. Или портальную, как у матушки... Самую волшебную, самую дорогую, королевскую!
Белоглазый Хранитель взял их обеих за руки – матушку и дочь – подвёл к стволу Ирминсуля и приложил ладонями:
– Не теряйте даром времени, сирра, – не убирая свои руки, басом обратился к матушке, и та закрыла глаза.
Прошла минута, внезапно сначала в ладонь и потом через неё в руку к Люсиль толкнулось тепло, девочка вздрогнула и хотела было разорвать касание с нагревающимся стволом, но Хранитель держал, предвидя это. Матушка молилась с закрытыми глазами, так что Люсиль последовала её совету, сказанному утром: постараться расслабиться и думать о свете Владычице и его благости.
Магия нагревалась, и телу стало жарко. Некая сила, исходящяя от Ирминсуля, разошлась по всему телу, кипятком обожгло лоб, который моментально покрылся испариной, затем взмокла спина и под коленками вспотело. Закружилась голова, Люсиль охнула, оседая, Хранитель подхватил её на руки и передал отцу:
– Готово! Дальше сами возитесь.
Отец нёс её на свежий воздух, а тоненькие голоса что-то щебетали вслед неразборчивое.
Через полгода, в сезон зимних праздников, проснулся портальный дар. А о том, что случилось в ирминсулиуме, Люсиль никому не могла рассказать. Родители объяснили: всё, что случилось под древом Владычицы, остаётся под ним и является тайной тех, кто приходил сюда с молитвой.
Матушка долго скрывала от знакомых потерю своего портального дара, объясняла тем, что неразумно потратила резерв, переболела и появилась угроза здоровью – либо дар, либо её жизнь. Кажется, все поверили. А потом наследственный дар появился у дочери, и радости и гордости родителей не было предела. “Всё случилось по воле Владычицы! А мы её верные слуги”, – отвечал отец на намёки, если таковые звучали от гостей.
Под Лабасским Ирминсулем можно было говорить, что угодно, и потом без последствий пересказывать другим. Никакого отката не следовало. Об этом невольно вспомнилось сейчас. И на вопрос, боится ли она, Люси спросила: