Выплеснув ярость, она села в кресло у входа и вцепилась в растрепавшиеся волосы. Жить, как прежде, думать и мечтать, как раньше, она больше не будет. Детство кончилось.
*****
На ночлег её отправили в гостевую комнату, которую Люси выбрала сама – так разрешила сирра Камилла и подивилась решению дочери.
– Золотко, завтра, когда ты успокоишься, сама выберешь всё для своей комнаты. Мастер придёт с каталогом, сразу как только пожелаешь... – герцогиня обозревала аскетичноее, в серых тонах, убранство комнаты, предназначенной для одинокого гостя-мужчины.
– Не называй меня больше золотком, матушка! – в сердцах буркнула Люсиль, но сразу извинилась.
– Как скажешь, дорогая. Думаю, мы все сегодня перенесли ужасное потрясение... Что ж, нам нужны силы смириться с ним и выказать уважение к воле Владычицы, – на лбу герцогини пролегла несвойственная ей морщина печали. – Лионэль как будто чувствует что-то, она расстроена немного, я должна её успокоить и уложить... Благостной ночи, дорогая моя.
Сирра Камилла поцеловала старшую дочь в подставленный лоб, а стоя у двери, полуобернулась:
– Я буду писать письмо отцу с просьбой выделить деньги на новую меблировку твоей комнаты. Хочешь ли ты передать ему что-то? Или сама напишешь?
Девушка, сцепившая пальцы в замок и успевшая вернуться на край кровати, напротив двери, подняла голову. Глухо сказала:
– Напиши ему, что я его список порвала.
Тридцать шестая ночь от проклятия Чёрного Некроманта принесла облегчение. Люсиль напрасно боялась, что снова появится отец с кандидатами на престол, а побега в этот раз не получится: ещё ни один сон не повторялся точь-в-точь.
Антуан сидел в кресле, подперев подбородок рукой, и ждал решения хозяйки сна. Девушка подошла к нему и протянула руку:
– Пойдём. Мне не с кем поговорить. Была бы здесь хотя бы одна из бабушек, наверное, я бы сейчас жаловалась ей.
Де Венетт улыбнулся:
– Но я – всего лишь твоя фантазия, навязанная наказанием.
Люсиль задумалась, оглядывая комнату без единого признака выхода:
– Да, фантазия и очень скучная. Поскорей бы всё кончилось. Ненавижу эту комнату.
– А кто тебе мешает сделать в ней окно? – усмехнулся Антуан. – Ведь это твой осознанный сон, ничей другой.
От прозрения мурашками покрылись руки. Люси подошла к одной из стен, коснулась:
– Хочу окно. Большое. И чтобы за ним был океан.
Тёмно-коричневый гобелен растворился по прямоугольной форме широкого витражного окна, открывая новое пространство.
– Видишь, ты отошла от шаблонов и запретов, которыми была забита твоя голова. И всё-таки ты не готова с ними расстаться насовсем, – Антуан встал сзади.
– Обними меня, – жалобно попросила Люсиль. Целый месяц она страдала, и вдруг всё оказалось так просто. Бесконечные слёзы попросились наружу, в который раз за день.
Юноша выполнил просьбу, обхватив руками со спины, и прижался щекой к её. Люси сглатывала ком:
– Мне нужна помощь. Я одна не справлюсь. Ты мне поможешь?
– Ещё четыре ночи я к твоим услугам. Или любой другой, кого пожелаешь увидеть.
Люси усмехнулась:
– Рене позвать? Вот кто сказал бы сразу всю правду, как есть...
– Как хочешь...
Она помолчала. Мерный шум волн впереди манил к себе.
– Хочу туда! – она указала рукой на океан, похожий на лапешский залив, только без единой лодки и человека.
Юноша распахнул окно, вылез наружу и протянул руки, приглашая следовать за ним. “Свобода!” – ёкало где-то в желудке от счастья.
Они уселись на песок, и Люсиль устроилась в охранных объятиях друга. Они молчали, пока девушка сама не разорвала безмолвие и аккомпанирующие ему прибрежные звуки – крики птиц, плеск воды и шуршание ветра редкими травинками да в кустах за спиной:
– Всё могло быть по-другому. Я бы иногда приезжала в Лабасс, на лето... У меня были бы друзья в Люмосе. А ты бы получил портальный дар, о котором мечтал. И спас бы однажды себя, Армана и Рене там, в башне. Меня бы там не было. А я была бы помощницей Хривелура и его возлюбленной...