После мучительных размышлений последней недели шанс стать лумеркой её больше не пугал, чего нельзя было сказать о плачущей матушке, заранее хоронящей перспективное будущее своей дочери и вложенные в него жертвы.
Сирру Камиллу успокоили: по опыту потерявших маг-силу люмерийцев, происходило это у тех, кто отсутствовал более трёх месяцев, так что месяц казался безопасным сроком.
– Если тебе там понравится и ты не вернёшься, я умру от горя, – стенала госпожа де Трасси, заражая материнской любовью обеих дочерей, начавших плакать вместе с нею, и супруга, пытавшегося казаться выше предубеждений.
Герцога больше беспокоило, не найдёт ли дочь в Арнаахале себе возлюбленного, вот это было бы крахом рода де Трасси.
– Ах, папа, ты можешь быть уверен, моё разбитое сердце если и полюбит кого-нибудь, то это будет не скоро. Я буду трудитьс в Арнаахале и днём, и ночью, разве будут у меня силы на приключения?
– Было бы неплохо, дочь, если бы твоя уверенность не была подвергнута влиянию сына господина Морфила, который, судя по шархальему блеску в его глазах, не прочь повеселиться на стороне, – сказал нахмурившийся герцог.
– Лео тоже едет?!
– Вот! – сир Аурелий ткнул пальцем в сторону улыбку дочери, – именно поэтому я и беспокоюсь о тебе.
Люсиль рассмеялась:
– За меня можешь не беспокоиться, а Лео, кажется, влюбился в нашу принцессу и тайно с ней переписывается. Я её заменить не смогу.
– Я не об этом!.. Что?!
– Ой, это не мой секрет, папа, – Люсиль закусила губу. – Прошу, не рассказывайте никому!
Упоминание юной королевской особы несколько погасило общий градус переживаний, но и слова дочери в той же степени успокоили: возраст шустрого дальнего кузена, который был младше Люсиль на три года, не показался незначительным фактом для Аурелия, привыкшего работать с малозаметными мелочами.
Как бы ни закончился этот диалог, он состоялся. Именинница сделала свой выбор и постаралась заверить родителей, что не попадёт в историю. Да и при имеющемся количестве арнаахальских родственников это будет крайне сложно. Но одну клятву всё-таки пришлось дать матери.
– Золотко, моё дитя, поклянись мне светом Владычицы, что ты вернёшься, даже если тебе там очень понравится и тебя будут уговаривать остаться... И не позднее двух месяцев, чем раньше, тем лучше. Ты не опоздаешь, пообещай мне это! Иначе моя жертва будет напрасной...
Дочь поклялась, предложив скрепить своё слово ментальной печатью. Но толку было бы от неё? Ведь в Арнаахале она всё равно бы не подействовала. И родители положились на совесть Люсиль.
*****
В эту последнюю ночь Энджел поначалу показался особенным – удивлённым, заинтересованным.
– Энджэл? – удивлённо переспросил вместо приветствия юноша.
– Я тебе назвала так две ночи назад, ты забыл? – Люсиль подошла к сплошной стене надоевшей комнаты, куда неизменно отправляло наказание Некроманта, приложила руку, и образовалось окно. – Ты – мой внутренний энджел.
– Правда?
Люси на мгновение нахмурилась: с чего бы внутренний голос совести или разума (она не знала точно) вдруг начал разыгрывать непонимание, – а затем её лоб разгладился. Энджел никогда не говорил ничего просто так, значит что-то важное сегодня ускользнуло от неё, а тайные мысли требовали разбора.
– Ты поможешь или нет? Или мы сегодня должны остаться в этой комнате и поговорить о чём-то новом? – девушка стояла у распахнутого окна – выхода к пейзажу приморского пустынного пляжа.
– Как скажешь, – снова полуудивлённый взгляд.
– Что тебя сегодня удивляет? О чём мы будем догадываться? – спрыгнув при помощи подставленных рук на песок, спросила Люси.
Энджел будто любовался ею, лик его был светел и привлекал к себе открытым и заинтересованным взглядом:
– Расскажи о том, как ты пережила эти сорок ночей. Ты сильно изменилась. Что с тобой случилось? – он пошёл рядом, к кромке прибоя, и по дороге взялся за протянутые пальцы, сцепляя свою и чужую руку в замок.
Люсиль рассмеялась:
– Вот, значит, какое будет задание! Сегодня экзамен? В самом деле, стоит оглянуться назад и подытожить все твои уроки...
Она взяла паузу, во время которой сбегала к воде, помочила ноги в пене. Антуан стоял на берегу, наблюдая за Люсиль, не казавшейся расстроенной, а, скорее, привыкшей к ночным видениям, и, судя по её странным репликам, сильно изменившейся внутренне. “Желаешь воссоединиться с ней в последнюю ночь? Твой обет избавляет тебя от любого влияния, но, если надо, лазейка есть”, – предложил вечером Некромант. Антуан без колебаний согласился, хотя обуревал страх увидеть всё ту же безумную истерику, слёзы и злорадное проклятие в последнее, сороковое видение. И вдруг его называют защитником. Что бы это значило?