— Nein, nein. Я не могу отпустить тебя. Что же я скажу своим покупателям? Будь добра, моя маленькая бабочка. Leuchte für mich.
Отойдя от клетки, хозяйка скотобойни поправила свою маску, словно её искусственное лицо сползало от пустой болтовни. Её немецкий был чист, как песня, что поют в церковном хоре. Немка молчаливо дала приказ своим цепным псам, и один из них открыл клетку, хватая будущий товар за руку. Бедная девушка испугалась, и из её уст сорвался сладостный крик для сотрудников цеха. Номер 567 не могла дать отпор этой машине смерти, чьи руки покрыты шрамами и кровью. И она умоляла их остановиться, но крик стихал, когда её уводили вдаль, на сцену, где будет аукцион на части её тела.
Её выкупило пять лиц, и оставалась последняя процессия: они вложат свои деньги в её мясо, в её сало, вырезку и органы. До представления оставалось ещё часа два, но безликая времени не теряла. Её верная гончая взяла за руку свою госпожу и повела в другую комнату.
Там уже был прикованный к стене брак: люди, у которых вовремя не заметили заболеваний. Если диабет или шизофрения — куда ни шло, и на такой кусок мяса есть покупатель, то условный ВИЧ или травма тела портили весь местный «гост». И поскольку такому особому мясу перекрыт путь во внешний мир, то они становились актёрами первого и последнего фильма. Все, как учитель её завещал. Бетонные стены пропитались багровой кровью и страхом смерти. Напротив «актёра» стояла видеокамера — их было несколько: по бокам и парочка на потолке, чтобы гарантировать хороший ракурс. Справа от бедолаги стоял хирургический столик, а на нём множество стерильных инструментов: от обыкновенных скальпелей до чего-то строительного, вроде молотка.
Свет зажёгся, и парень на вид лет двадцати пяти прижмурился, словно обжегшись этим светом. Хозяйка проверила камеры — как хорошо, что запись запущена. Изящная беспалая рука коснулась молотка. Время начинать ещё одно шоу.
LOVE IS ALWAYS ON YOUR SIDE
Тонечка была хорошей девочкой, пока не попробовала дурь. Так уж вышло, что в шестнадцать села на наркотические коктейли: гашиш, конопля, соли и прочий шлак. Достать его — особый геморрой. Барыга мог кинуть или принести грязь. Деньги не проблема для Тони. 1000 рублей в час, и доза уже в кармане. Кого обслуживать, вообще не важно: менты, богатые дядьки с пузом… Главное, что при бабле. Проституция — единственная профессия, которая может прокормить Антонину. Дима бы осудил и приютил, братишка уже возил её по реабилитационным центрам, да толку ноль. Особенно когда брат пропал, девушка совсем слетела с катушек. Вот сегодня отрабатывала досрочное освобождение одним местом.
И до чего ей противно от самой себя, противно быть подстилкой очередного мужлана. Вообще не ощущала их. В момент грязной работы её мозг отключался, отправлял её в простую деревню, где пахнет мокрой травой и затянутым прудом, где квакают лягушки, а полосатый Васька спит на подоконнике, тихо сопя. Как в детстве.
А потом дедушка умер, а мать пропила дом, собрала вещи и детей. Жить в Балашове не очень хотелось, особенно когда отчим, дядя Гриша, каждую ночь, пока мать шлялась, проявлял свою «любовь». Дети не должны знать прикосновений похоти, а Тонечка узнала. Ей было страшно. Дима спал, а Гриша лишь убаюкивал своим грязным языком: «Ты у меня самая любимая, мы не скажем маме…»
Не описать всеми словами тот спектр боли, что испытывала Тоня, но её криков в доме никто не слышал. Только тяжёлое дыхание монстра в облике отчима обжигало невинность девочки. Потом Тоня привыкла. Мама игнорировала все сигналы дочери, а брату ломали рёбра, если он смел заступиться. Опека разводила руками и ничего не делала. Дмитрий же повзрослел и покинул дом, построенный на скандалах и пойле, оставив девочку одну.
Четырнадцать лет. Отчим стал сильнее проявлять в сторону Антонины свою животную похоть, но теперь она могла хоть как-то постоять за себя ценой побоев. Побои лучше, чем ощущать, как эта тварь проникает в каждую клеточку тела. Тянуло лишь блевать. Каждый раз, когда Гриша отпускал в сторону девочки пошлые шутки или смел трогать её за ягодицы, Тоня, сидя на коленях, выблевывала остатки школьного обеда, захлёбываясь в слезах. Её бледные руки были украшены шрамами от лезвия с бритвенного станка маминого ухажёра.
Мать знала. Мать молчала. Не хотела терять того, кто приносит деньги и спиртное в дом, да и без крыши над головой оставаться вовсе не хотелось.
В памяти остался день, когда в глазах некогда и без того травмированного ребёнка что-то сломалось: желание существовать. Помнит, как пришла со школы и хотела только прошмыгнуть в свою комнату, но отчим окликнул её, и пришлось идти на кухню. Там сидело чудовище: его борода нуждалась в уходе, с губ капала слюна — перепил, видимо. От его тельняжки разило спиртом, да и она не скрывала безобразное пузо. Матушка с гигантским фингалом тихо плакала в углу. За столом сидели ещё три мужчины: его собутыльники.