Здесь я впервые увидел его вживую.
Бортник, согнувшись, тяжело дыша, цеплялся руками за стальную конструкцию лестницы, и смотрел на меня.
Не уверен, что он сумел как следует рассмотреть мое лицо, все таки дневной свет падающий сквозь отверстие наверху был слишком ярок после путешествия по темным коридорам, но не рассмотреть направленный на него ствол пистолета он не мог. Так он и стоял, глядя на нацеленное на него оружие и на меня, а я, втягивая в горящие от напряжения легкие воздух, смотрел на него. Мы оба молчали, понимая, что это финальный рубеж для нас обоих... А потом, Бортник преобразился.
Нет, внешне он остался таким же, склонным к полноте мужчиной лет около сорока. Его изменения произошли внутри, но настолько мощно, что не заметить было не возможно. Он словно засветился в том столбе нисходящего дневного света, рассеивавшего полутьму вокруг, и став ярче, расправил плечи, выпрямился, и смело посмотрел мне в лицо своими серыми умными глазами. В них не было ни страха ни отчаяния. И глядя на произошедшую в нем перемену я неожиданно вспомнил картину, которую видел давным давно на выставке в музее, пропитанное эмоциями полотно едва ли не кричало в голос, завладев тогда моим вниманием. Сходство Бортника с тем, что происходило на той картине, потрясло меня. И пусть здесь не было дымящихся баррикад, оборванных и выбившихся из сил людей, не было наступающих по улице солдат в черных масках, однако здесь, в эту секунду, было то, что так достоверно передал художник...
Стук подошв обуви, о перекладины лестницы, утих, а я, опустив руку с пистолетом, уселся на бетонный пол вытянув гудящую от боли ногу.