Вот тогда‑то «хорошенький–пригоженький» тихо, но внятно произнес: — Политика— это для засранцев. А есть кое‑что еще. Для белых людей.
После Георгий Сергеевич, стоя на улице с Юрой, видел, как он садится за руль заграничной машины и открывает дверцу девице в коротком полушубке.
Вот к этому человеку, так неожиданно объявившемуся через полвека он сейчас и ехал.
…«Хорошенький–пригоженький» долго не открывал дверь. Георгий Сергеевич снова нажал кнопку звонка, потом еще раз.
В эту минуту он осознал, что алчет только этих чемоданов с марками. Его собственная коллекция марок, к которой он давным–давно не притрагивался, в девятнадцати толстых альбомах стояла за стеклами книжного шкафа, совсем забытая, и ему удивительно было чувствовать, с какой силой вспыхнула в нем сейчас надежда пополнить ее множеством почти наверняка редких, уникальных экземпляров.
За дверью возник приближающийся шорох. Шаги— не шаги… Послышалось звяканье цепочки, щелканье ключей. Дверь медленно отворилась.
И перед Георгием Сергеевичем предстала… баба в цветастом восточном халате. Распухшее лицо было странным, землисто–серым. Редкие, седые пряди волос прилипли к потному лбу.
— Приехал? — недоброжелательно произнес «хорошенький- пригоженький», ибо это был он. — Ну заходи. Водку привез?
Держась неестественно прямо, он проконвоировал Георгия Сергеевича через обширный холл прямо на кухню. Там он рухнул на стул у стола, нисколько не позаботясь усадить гостя.
— Не привез выпить? Пойди и купи водку. Жена забрала наличные, кредитную карточку, сволочь. Затаилась на даче, понял? Пойди и купи водки.
— Эдик, по–моему, вы и так смертельно пьяны. — Георгий Сергеевич с грохотом пододвинул стул, из‑под которого выкатилась пустая бутылка «Абсолюта», и тоже подсел к столу, где громоздились тарелки, полные остатков пищи, перемешанной с окурками. — Понимаю, у вас похмельный синдром…
— Значит, не купишь водки?
— Вам пить нельзя, мне тоже, я за рулем. — Решив отвлечь его от навязчивой идеи, Георгий Сергеевич спросил: — Что вы теперь делаете? Работаете? Кем?
— По снабжению, — ответил тот, глядя на него вялым, рыбьим взглядом.
— По снабжению кого?
— Саддама Хусейна и «Абу Саяф». Слыхал?
Вдруг его шатнуло в сторону. Он схватился за живот, согнулся, как от удара, и его вырвало гущей темно–красного цвета. Георгий Сергеевич вскочил с места.
— Неужели никого нет дома? У вас язвенное кровотечение! Где телефон?
— Много знаешь, сука. Нельзя мне болтать. Уходи.
— Эдуард, спустимся. Довезу до больницы. Вам необходимо переливание крови, можете умереть.
— Ушлый! За марками припер? Хотел меня ограбить? Сейчас вызову охрану.
Георгий Сергеевич двинулся вон из квартиры. Хлопнул за собой дверью.
…Вернувшись домой, он набрал номер Центропункта, назвался, продиктовал адрес Эдуарда, сообщил, что у того прободение язвы, что он пьян. Дежурная «Скорой» пообещала немедленно госпитализировать больного и после обязательно позвонить.
Долго Георгий Сергеевич ждал этого звонка.
Все ему было противно, и прежде всего он сам себе стал противен с этой погоней за дармовыми марками. Противно ощущение какой‑то жуткой правды, прозвучавшей в невольно вырвавшемся признании «хорошенького–пригоженького». Конечно, и тогда, пятьдесят лет назад, говоря о Барселоне, и теперь— о том, что он участвует в снабжении террористов, видимо, российским оружием, он мог врать. Но чувствовалось— здесь есть что‑то, переворачивающее привычный порядок вещей, некая подлая, закулисная сторона…
Лишь к вечеру раздался звонок. Дежурная сообщила, что, когда бригада «Скорой» вошла в квартиру, пациент был уже мертв.
Маня
Она опять кралась за ним вдоль забитой людьми платформы метро «Маяковская».
На прошлой неделе в восемь пятнадцать утра впервые заметила здесь исхудалого старика в черном костюме, аккуратно повязанном галстуке. Шарящими движениями руки он слепо нащупывал среди пассажиров проход, ориентируясь на грохот раскрывшейся двери вагона. Маня прошмыгнула вслед. Старик тотчас схватил металлическую стойку. Стоял. Не захотел сесть, когда какая‑то тетка предложила ему место. На его руке между большим и указательным пальцем синела татуировка— якорек.
Старик сошел у «Речного вокзала». Убедившись, что он благополучно дошел до эскалатора, Маня перешла на другую сторону платформы, покатила обратно к «Соколу», где рядом с метро был грузинский ресторанчик. Там она работала судомойкой за скромную, можно сказать, символическую плату. Зато хозяин каждый раз давал бесплатный обед. Да еще можно было наполнить судочки тем, что не реализовывалось за день, — остатками харчо, лобио, даже чахохбили. Судочки Маня приносила домой для своих престарелых родителей.