Теперь, когда зайчик медленно проползает мимо нее, она лишь в бессильном негодовании клацает зубками. Кажется, поняла, что зайчик неуловим, эфемерен.
Пора перестать заниматься глупостями. Нужно вернуться в свою комнату, усаживаться за работу.
Мурка уснула. Выдохлась. А я все гляжу на подрагивающее пятнышко солнечного света, думаю о том, что все, кажущееся доступным, материальным, за чем гонимся мы всю жизнь, пытаемся урвать, в конечном итоге такой же бесплотный фантом.
Горький вспоминал, как однажды подсмотрел сидящего на садовой скамье Антона Павловича Чехова. Тот с беспомощной улыбкой ловил шляпой солнечный зайчик. Бедный Чехов, умер от чахотки, совсем не старым!
…Надеваю часы, поворачиваюсь к окну и взглядываю в упор на Солнце.
Люк
— Опять, корова, приклеилась к телевизору?! — донесся из кухни голос матери. — Завтрак готов, марш захлебом!
— Не пойду! — отозвалась Виолетта.
Она знала, что за этим последует. Но так не хотелось с утра пораньше бежать в магазин, а потом в школу. Вчера под предлогом совместного приготовления уроков до позднего вечера мерила у соседки–одноклассницы ее платья, вместе смотрели концерт поп–групп по тому же телику, потом сражались в карты— в подкидного дурака.
Полчаса назад мать еле разбудила ее, растолкала, заставила одеться. И вот теперь не по возрасту ядреная, неумытая семиклассница с сонными глазами навыкате тупо смотрела на экран, где показывали рекламу зубной пасты и женских гигиенических прокладок.
— Виолетта, прекращай! Беги мыться и марш захлебом! — мать, ворвавшаяся из кухни, вырвала из ее руки пульт, выключила телевизор. — Немедля иди мыться, от тебя потом воняет!
— От тебя самой воняет! — огрызнулась дочь. — Давай деньги. И чтобы на жвачку осталось.
Она лениво слезла со стула, прошла в переднюю, надела сапожки, насунула на голенища концы модных голубых джинсов с бахромой, сняла с вешалки оранжевую куртку–пуховку, вытащила из рукава красную вязаную шапочку. Одевшись, застыла у зеркала. — Что стоишь–любуешься?! — гаркнула мать, подавая деньги и хозяйственную сумку. — Купишь батон и половину круглого, серого. Одна нога здесь, другая— там. Понятно?
— А на жвачку?
— Останется тебе! Иди наконец.
…Тусклое ноябрьское утро было пустынно. На подмерзшие за ночь тротуары и мостовую медленно падал снег.
В дверях магазина Виолетта столкнулась с выходящим оттуда стариком в линялом, надвинутом на лоб беретике, в черных очках с трещиной.
Они с матерью не раз видели это чучело в их квартале. Мать говорила, что это обедневший профессор, недавно похоронивший жену.
Когда Виолетта топала из магазина с хлебом в сумке и приторно–сладкой жвачкой во рту, она увидела впереди себя спину удаляющегося старика.
Он суетливо семенил со своей мотающейся авоськой с буханкой, припадая то на одну, то на другую ногу. Словно все время нырял и выныривал.
Виолетта постепенно нагоняла его. Смешно было наблюдать за этой одинокой фигурой в летнем плащишке, подпоясанном каким‑то перекрученным ремнем.
Чучело слепо переступило с покрытого наледью тротуара на край проезжей части, где было не так скользко, двинулось дальше вдоль бровки.
Виолетта почти поравнялась с ним, когда увидела— впереди у края мостовой чернеет что‑то круглое.
Это был канализационный люк с откинутой рядом крышкой.
Две толстые женщины в оранжевых жилетах поверх телогреек стояли поодаль с ломиками в руках у разукрашенной изображениями золотистых драконов витрины китайской закусочной.
Старик неуклонно двигался прямо к люку.
Виолетта замерла. Челюсти ее перестали разминать жвачку. Еще можно было крикнуть, добежать до старика, отдернуть его, остановить…
Она жадно смотрела‑что будет?
Вдруг старик исчез. Только беретик и очки лежали на белом снегу.
Виолетта прошмыгнула мимо толстых теток и, лишь сворачивая к себе во двор, услыхала за спиной их вопль.
Записная книжка
К тому времени я уже знал, что в жизни каждого человека бывают полосы бед.
Все началось с того, что в апреле умерла мама. Сразу после похорон выяснилось: моя книга, которая около четырех лет лежала в издательстве и вот–вот, наконец, должна была выйти в свет, выкинута из плана выпуска, ибо ее место заняло свежеиспеченное сочинение секретаря Союза писателей.