Казне без лишних слов потряс перед лицом жены кулаком, запретил общаться с бывшими латиноамериканцами. Но сердце его было неспокойно. Приходилось на день, а то и на два уходить по работе вглубь лесов, ездить на совещания в Вильнюс.
Весной при очередной поломке «Запорожца» он отдал машину Опанасу и Жакусу. Просто так, бесплатно. Лишь бы не было повода видеть их рожи. Тем более, подошла очередь— купил «Жигули».
В начале апреля Лайма, которая никогда раньше ничего особенного для себя не просила, вдруг пристала с уговорами поехать на католическую пасху в Вильнюс, в костел Петра и Павла.
Казне удивился. Лайма и он были крещеными с детства, как и большинство прибалтов. Не более того. Никаких там посещений церкви, молитв и прочих ритуалов.
Но тут подворачивался случай с ветерком прокатиться на новенькой машине в самый центр столицы.
В соборе среди празднично приодетых прихожан возвышались Жакус и Пауль.
Они молились вместе со всеми.
Когда после причастия выходили на площадь, маленький Кистукис, как назло, подбежал к ним, поздоровался. Жакус погладил его по голове.
Пришлось посадить братьев в «Жигули», по–соседски довезти до их дома.
В пути из разговора Лаймы с братьями Казис Науседа узнал, что Пауль получил квартиру в Вильнюсе, понял, что жена не только нарушила запрет, ходит к ним с Кистукисом или даже одна; она берет у них какие‑то книги.
— Что за книги? — спросил он дома.
Вот с этой самой минуты и начал Казис молить Бога, чтобы эти пришельцы исчезли, испарились.
Что произошло с Жакусом? Отчего он так резко изменился? Это навсегда осталось тайной. Пауль отпустил к усам еще и бородку, надел очки— интеллектуал. От него всего можно было ожидать, но Жакус, этот покрытый шрамами кот, бабник, чего он хочет от Лаймы, от него, Казиса, от Кистукиса? Дарит ребенку католические книжечки с бреднями об Иисусе, деве Марии. Морочит Лайме голову.
Что, он, Казис Науседа, не христианин? Кажется, никогда никого не обидел.
Жалкими были вырвавшиеся у Лаймы слова о том, что она будто спала до сих пор, а теперь проснулась.
— Ну тебя к черту! — в сердцах заорал Казне. — Ты сошла с ума!
«Уж лучше бы изменяла!» — подумал он однажды. Он всерьез забеспокоился, как бы не пришлось везти жену в психиатрическую больницу.
Как‑то летом, возвращаясь на машине из города, свернул с шоссе, увидел у автомастерской обоих братьев с отцом все в тех же синих, ободранных и запятнанных комбинезонах.
Остановился. Решил поговорить с Паулем— наиболее разумным, как ему казалось, членом семьи.
Вышел. Мельком обратил внимание на то, что они колдуют над его развалюхой «Запорожцем», лишившимся краски. Отвел Пауля в сторону.
Выслушав угрюмую речь Казиса, Пауль только и сказал: — Ты хороший человек. Но ты еще не родился.
— Как это?
— Слушай свою жену.
По сравнению с ним Пауль и тем более Жакус были сопляки. Ему шел уже сорок шестой год. Как это— не родился?
Но ведь не дураки же они были, эти трое Павлычко.
Не дураки. Все свободное от других работ время возились с его «Запорожцем». Приварили новое днище из толстого листа нержавеющей стали, заменили коробку передач, перебрали двигатель.
Изредка проезжая мимо автомастерской, с ревностью видел, как Опанас и Жакус меняют электропроводку, подкатывают к колесам новые шины; как по субботам и воскресным дням к ним присоединяется Пауль.
Осенью, в один из последних теплых дней заново окрашенный из краскопульта в редкий лимонный цвет, отлакированный «Запорожец» высыхал на ветерке и солнышке у входа в мастерскую.
— Лимончик! — сказал Кистукис.
А Казне Науседа почувствовал себя обокраденным.
…Бог внял его молитвам.
В первые годы после перестройки, когда распался Советский Союз и Литва стала независимым государством, семья Павлычко остро почувствовала, что здесь ненавидят чужаков. Повсюду открывались частные американизированные автомастерские. Новоиспеченный богач из Каунаса купил все их хозяйство с намерением открыть придорожный ресторан «У плотины».
Без лишних слов оставили возрожденный «лимончик» у входа в лесничество. Позднее Лайма получила права. Стала возить Кистукиса в воскресную школу при костеле.
Павлычко уехали куда‑то в Среднюю Азию. Кажется, в Ташкент. С тех пор в душе Казиса Науседы образовалась пустота.
Ну и комики!