Список получался угрожающе длинным. Он почувствовал, что радостное возбуждение сменяется унынием. Мелькнула мысль: вместо бесконечного количества мелких трат пойти и купить жене чудесное демисезонное пальто, мельком увиденное вчера в витрине, а себе и сыну по хорошей кожаной кепке.
Но он преодолел искушение. Предчувствовал, собственное удовольствие от тех минут, когда он будет раздавать подарки, неизмеримо ценней любого барахла.
Опоздал к обеду, запыхавшись, вернулся в отель за полчаса до посадки в микроавтобус, который уже ждал, чтобы отвезти их в аэропорт. Зато приволок целых три огромных пакета с сувенирами. Несмотря на спешку, аккуратно переложил все это в чемодан, туда, где уже лежали две пары обуви и джинсы, запер замки, затянул двумя ремнями. В один из освободившихся пакетов засунул папку со своим докладом, бумаги и брошюры, полученные на симпозиуме. Спустился к автобусу со своим багажом. Чемодан оказался тяжелым.
Всю дорогу до аэропорта коллеги рассказывали о том, что и почем купили. Все были радостны, как дети. И благодарны ему.
Он же скромно помалкивал. Как, видимо, и подобает благодетелю.
В Москву самолет прибыл вечером. Охватывало особое нетерпение. Хотелось как можно скорее очутиться дома и, пока еще не наступила ночь, обзвонить как можно больше народу, чтобы сообщить о своем возвращении из Западной Европы, заинтриговать каждого известием о привезенном подарке. Ведь ожидание подарка не менее приятно, чем сам подарок.
Багаж начали выдавать довольно быстро. Пассажиры высматривали свои сумки и чемоданы, ухватывали их с движущейся ленты транспортера.
Коллеги уже получили свои вещи и, отойдя в сторонку, ждали его, чтобы вместе выйти за загородку к встречающим.
Он все нетерпеливее похаживал вдоль транспортера. Чемодана не было. Транспортер опустел и остановился, замер.
«Зачем? Зачем я сдал его в багаж? Не захотел таскать туда- сюда по трапу…» Он побежал искать дежурного по залу выдачи багажа.
И пока тот с картонным корешком ходил куда‑то прояснять ситуацию, уговорил коллег уйти, разъехаться по домам. Становилось все невыносимее видеть их с чемоданами и пакетами, выражением соболезнования на лицах.
Выяснилось— чемодан не прибыл из аэропорта отправления. В каком‑то кабинете ему объяснили, что такое случается. Предложили написать заявление и приехать в Шереметьево к завтрашнему рейсу из Амстердама. Вполне возможно, чемодан найдется.
«А если нет?» — хотел он спросить, но почувствовал, как задрожали губы, кровь ударила в виски. Он был уверен, что сейчас где‑то недалеко, совсем рядом чьи‑то воровские руки торопливо потрошат чемодан.
Домой он добирался на автобусе и метро, наглотался таблеток и, не пускаясь в долгие объяснения со ждавшими подарков женой и сыном, завалился спать. С утра нужно было выходить на работу.
Ему еще повезло, что рейсы из Амстердама— вечерние. Каждый раз мчался он на своем «жигуле» из больницы по Ленинградскому шоссе к Шереметьеву. Чемодана все не было.
Сослуживцы стали замечать, что этот человек, прежде всегда подтянутый, энергичный, стал появляться небритым, выглядел все хуже и хуже.
Он и сам чувствовал: с ним что‑то происходит. Все чаще наваливается какая‑то одурь, муть в сознании. По утрам, когда он пытался произнести у зеркала «чи–из», улыбка получалась жалкой.
«Да черт с ним, с этим чемоданом! — решил он однажды после бессонной ночи. — Схожу с ума из‑за какого‑то барахла». Но вечером снова, как на работу, ехал встречать рейс из Амстердама, ибо служащие Аэрофлота говорили, что ведут какие‑то переговоры, обнадеживали…
Начались боли в пояснице. «Радикулит, что ли? Весь разваливаюсь. Надо бы пойти к мануалыцику, вообще сделать анализы», — подумал он как‑то поздно вечером, подъехав к дому и не находя сил вылезти из машины.
Но он ничего не сделал. Проклятый чемодан не шел из головы.
И он сам удивился тому, что не испытал особой радости, когда через полтора месяца поездок в Шереметьево ему все же вручили пестрый от наклеек целехонький чемодан— запертый, затянутый ремнями. Оказалось, из‑за какой‑то путаницы чемодан сначала занесло в Тунис, а затем в Гаагу.
И от того, что подарки наконец были розданы, он тоже не испытал радости.
А еще через месяц он умер в онкоцентре от раковой опухоли в позвоночнике. Со множественными метастазами.
Он лежал в гробу на постаменте— высохший, желтый. И ни жене, ни коллегам–врачам, приехавшим в крематорий на похороны, в голову не могло прийти, отчего это он заболел скоротечным раком.
Три девицы под окном..