Для начала Маша привезла из Москвы несколько породистых щенков. Они были раскуплены мгновенно. Этот бизнес оказался в Стамбуле вне конкуренции.
Хызыру удалось взять кредит в банке под небольшой процент, приобрести недорого заброшенный пустырь в северной части города рядом с трассой, ведущей к черноморским пляжам. Сам огородил пустырь проволочной сеткой, построил крытые вольеры для собак, кухоньку с газовой плитой для приготовления им пищи. Потом с помощью нанятого им Павло— добродушного эмигранта с Украины, подобранного умирающим от голода и безденежья возле Куверт–базара, возвел там же домишко из четырех комнат. Одна под контору, две для себя с Машей, четвертая— для Павло.
И вот теперь он вместе с Машей прибыл в Москву для очередной закупки породистых собак.
Вообще‑то, ненадежным показался мне этот их бизнес, претила торговля живым товаром. Но что я понимаю в подобных делах? Тем более, было очевидно: Хызыр и Маша любят зверье, никогда не обидят.
А тут еще, прощаясь, Хызыр сказал: — К весне построим настоящий дом рядом с питомником, подальше от шумной трассы. Приезжайте в Стамбул хоть на все лето, вас будет ждать своя комната. Хорошо?
Все во мне встрепенулось от счастья.
Дело у них пошло. Каждый раз, возвращаясь в Москву, Маша звонила мне, докладывала, что Хызыр увлекся дрессировкой собак, создал для них на территории целый учебный полигон. Что она развернула в газетах рекламную кампанию. Хотя стамбульцы, проезжая по шоссе мимо сетчатой ограды, и так видят— в городе появился питомник, и это само по себе является рекламой. Собираются нанять бригаду рабочих для строительства большого дома. Украинец Павло оказался парнем с золотыми руками, помогает во всем.
Мне‑то как раз не понравилось, что все видят сквозь ограду, как Хызыр дрессирует собак. Сам не знаю, почему.
Весной Маша забежала с подарками от Хызыра: большой банкой каштанового меда, переложенного орехами, турецким лимонным одеколоном, вытканным золотыми нитями платком для моей жены. Похвасталась, что купили автомобиль «Мазда».
А еще через пять дней, рано утром, позвонила из аэропорта Шереметьево. Я едва узнал ее голос.
— Убит Хызыр, — послышалось сквозь судороги рыданий, — ночью звонил Павло. Сказал— убит.
Она улетела в Стамбул.
Оглушенный новостью, я оставался в неведении до того дня, пока Маша вновь не появилась в Москве.
Пришла ко мне. Прежде всего выложила на стол какую‑то видео–кассету.
— Грабители? — спросил я, вставляя кассету в видеомагнитофон, — покусились на деньги?
Она отрицательно покачала головой. Сидела с поджатыми ногами на диване, дрожала. Я подал ей плед.
…На экране возникла комнатка со столом у окна. На столе аккуратными стопками лежали конторские книги, фотографии умных собачьих морд. Валялся исписанный лист бумаги.
— Составлял список Павло для закупки провизии собакам, — сказала Маша. — Зарубили. Колуном.
И тут я увидел Хызыра, лежащего боком на полу. Под головой была лужа крови.
Я перевел дыхание и лишь в этот момент осознал, что видеокамера донесла и звук — со двора, очевидно, из вольеров, доносился жуткий собачий вой…
Подробно, не спеша, был снят прислоненный к стулу колун, брызги крови на стенах.
— Полиция снимала? Следователи?
— Павло нашел кассету на столе сразу после убийства. — Видеокамера ваша? Кто все‑таки снимал?
— Нету нас видеокамеры. Не знаю, кто и зачем снимал. Павло в тюрьме. Подозрение пало на него, больше не на кого. Плачет. Я его видела. Жалеет Хызыра.
— Машенька, а как ты думаешь, кто это сделал?
— Не знаю. У него не было врагов. Разве могли быть враги у такого человека?
Я промолчал.
Тысячи людей ежедневно ездили мимо сквозной ограды питомника, видели Хызыра, дрессирующего собак. И среди всех, кто его заметил, несомненно, были и те, кто не прощает отступничества. «Серые волки». Оставили кассету в назидание.
Впрочем, это только моя версия.
Монтажная фраза
Более благополучные коллеги в глаза называли его гением. Гурген с подозрением выслушивал их. Он и без этой публики знал себе цену. «Делают комплименты, чтобы успокоить свою совесть», — говорил он мне впоследствии.
Мы познакомились, после того как однажды в просмотровом зальчике Высших режиссерских курсов нам, слушателям, показали три запрещенных к прокату фильма неведомого кинорежиссера.
Формально это были документальные ленты. Вернее, художественные, но без актеров. Я не в состоянии ни определить их жанр, ни пересказать. Как можно пересказать, например, походку Чаплина или улыбку Джульетты Мазины? Настоящее кино— и все.