Грустное местечко
Ужасно, что они приняли меня за своего.
Не успел я появиться со своей палочкой на аллее роскошного парка, расположенного у давно, чуть ли не с античных времен, не обитаемой виллы Бонелли, как первый же встречный старикан, еще издали с надеждой вглядываясь в меня, сказал: «Салюто!» Я кивнул, и пошел дальше.
Был предсумеречный час. Лучи солнца еще золотили верхушки пиний и пальм.
Я завернул сюда с переполненной автомобилями шумной улицы Каноза, движимый тоской о своей пятилетней дочке, которая три года назад резвилась здесь среди цветов и бабочек. Сейчас она вместе с мамой была дома в Москве, а я снова тут— в Италии, в провинциальном городке на берегу Адриатического моря.
Ничего не изменилось. Старинный фонтан с облупленной статуей посередине все так же не работал.
Я хотел свернуть к вилле, чтобы взглянуть на прикрепившуюся к ее замшелой стене разросшуюся бугенвиллею с водопадом красных цветов. Впереди у поворота аллеи на двух садовых скамейках сидела галдящая группа стариков.
Увидев меня, они разом смолкли. Явно ждали контакта с забредшим в этот клуб под открытым небом незнакомцем.
Я невозмутимо прошел мимо них к вилле. Все входы в нее, как и прежде, были плотно замурованы камнем. Буген- виллея цвела вовсю. Еще пуще, чем у меня дома на фотографии.
Возвращаясь, я почувствовал, что устал и решил немного посидеть на единственной свободной скамейке, стоящей наискось от стариков.
Глазеющая на меня компания была явно заинтригована. Один старец, аккуратно одетый в тщательно отглаженную рубашку и укороченные брючки, встал, направился было в мою сторону. Я терпеть не могу пустопорожних разговоров. Тем более, при моем ничтожном знании итальянского языка.
Он, видимо, почувствовал, сколь вредный тип перед ним сидит. Круто повернул и засеменил по аллее к выходу из парка.
Навстречу ему не шел, а как бы катился, как колобок, низенький старик с большим животом, начинавшимся неестественно высоко, чуть ли не от шеи.
Проходя мимо меня, он произнес: «Салюто!» — и выжидательно приостановился.
— Салюто, салюто, — пробормотал я.
Тот понял, что поболтать со свежим человеком не светит, и отправился к скамейкам своих друзей.
Постепенно я все больше заинтересовывался этим сообществом. Одни уходили. Другие возникали на аллее, как привидения. Все они несли себя куда‑то в запредельную даль. Что‑то роднило их всех— худых и толстых, высоких и низких. Я наблюдал это, в сущности, бесцельное передвижение в никуда, пока не понял, что попал в тихую заводь жмуриков, без пяти минут покойников.
Этот парк был для них как бы репетицией кладбища.
И умирали они, как я понял, не столько от старости, сколько от отсутствия свежей информации, новизны, которую дает только активное участие в вечно меняющейся жизни. А они из нее выпали.
Обдумав ситуацию, которая со временем могла настичь и меня, я уже решил встать и покинуть это грустное местечко, как услышал разгорающийся спор.
Старик с неестественно высоким животом стоял против одного из рядком сидящих стариков и с маниакальной настойчивостью требовал:
— Дамми дуэ сольди! Дамми дуэ сольди! Дай мне пару монет! — На что тебе деньги? — спросил очкарик с трясущейся головой.
— На пиво. Только на банку пива.
— Нет.
— Как это— нет?
— Нет— и баста.
— Почему? Почему ты не хочешь дать мне на пиво?
— Давал два раза. Ты не вернул.
— Получу пенсию— верну. Дай!
— Нет.
И тут любитель пива закричал в ярости:
— Мементо мори! Помни о смерти! Когда Господь призовет тебя, Он спросит: «Ты дал Джованни на пиво?» Что ты ответишь, несчастный?
Все старики, понурясь, сидели на скамьях, очевидно, размышляли о том, что может произойти на небесах. А старик с пивным животом неожиданно заплакал. Стоял перед ними и плакал, как ребенок.
В кармане у меня имелась купюра в 5 евро. Я подошел к нему сзади, тронул за плечо.
— Купите себе пиво.
Он повернулся ко мне, схватил деньги, что‑то пробормотал сквозь слезы.
Но моего итальянского не хватило, чтобы понять.
Сизый френик
В шестнадцать лет тайно от матери он написал в ООН, что видел море только в кино. Сообщил, что живет в Коми, на окраине города Воркуты, в семье ссыльных. Отец умер, а у матери нет средств, чтобы отправить сына в Крым или на Кавказ. Ибо он пишет стихи и задумал поэму о море.
Всю осень и зиму каждый день бегал в почтовое отделение, ожидая ответа. И денежного перевода.