В 1959 году, проучившись год на газетном отделении Львовского военно-политического училища, я втихаря от начальства послал стихи на конкурс Литинститута (заочное отделение). Конкурс я прошёл и получил приглашение на собеседование в Москву. Отступать было некуда, пришлось идти с объяснениями к замполиту...
Так я попал в Литинститут, который был в ту пору пределом моих желаний. И после второго курса, который, кстати, сдал на «отлично», я первым в истории Литинститута ушёл оттуда по собственному желанию. Вернее, перевёлся на второй курс переводческого факультета московского иняза – помог французский язык, который я из тайной влюблённости в молоденькую преподавательницу языка Ронсара и Камю, осваивал в Куйбышеве с завидным упорством.
Почему я ушёл? Потому что Литинститут за два года дал мне всё, что я мог от него взять. В ту пору я уже был женат, Люда писала прекрасные стихи и учила латышский на переводческом отделении того же Литинститута. В будущем нас ждали два диплома литературных работников в какой-нибудь районной газете. К тому времени я поставил на себе крест как на поэте, поскольку писал мало и плохо, не научился следовать в стихах «требованиям времени» и, судя по всему, мне предстояло повторить традиционную судьбу литработников, тихо спиваясь на скудные гроши. Нужно было думать о потенциальном заработке. Иняз был выходом: переводчик – существо востребованное, так что без куска хлеба не останешься.
– Между первой вашей книгой (1960) и второй (1980) – двадцать лет. Почему был такой большой перерыв? Вас не печатали, не давали возможности издаваться?
– Опыт двух лет Литинститута помог мне понять, что я ещё не состоялся как поэт. Первая книга, которую я подготовил к публикации учась в Суворовском, была юношеской пробой пера. Позже, составляя своё «Избранное» («Время», 2008), я не смог взять оттуда ни строчки.
После Литинститута я учился в инязе, ездил в загранки с футболистами и профсоюзными деятелями, а чтобы совсем не выпасть из литературы, переводил с трёх европейских языков, равно как с чеченского и ингушского (по подстрочникам) – моим другом в Литинституте был ингуш Саид Чахкиев, с лёгкой руки которого я перезнакомился с множеством горских поэтов. Я по-прежнему писал своё, но не пытался печататься.
Вторая книга – «Время птицы» – вышла только потому, что Люда тайком от меня отнесла рукопись в «Советский писатель», где стихи пришлись ко двору. После положенных проволочек по причине того, что «…раз автор сидит в Нью-Йорке, то пусть он и дальше там сидит, у нас местных авторов хватает» – довод, который казался мне вполне убедительным – книга всё-таки вышла. Никто мне в литературе препонов не чинил, а если и чинил, то я, слава богу, об этом не знаю.
– Кем вы чувствовали себя в литературном мире – гостем, странником, хозяином? Вас поддерживал Арсений Тарковский, а как вообще складывались отношения с писателями? Наверное, хватало и недоброжелателей…
– Все мы в этом мире (и не только литературном) гости и странники... Я знаком с очень немногими писателями, а моё постоянное отсутствие в России не даёт мне времени и возможности испортить с ними отношения, тем самым избавляя меня от необходимости знать своих недоброжелателей.
Вообще я предпочитаю знакомиться с писателями по их писаниям, поскольку личное знакомство нередко разочаровывает. Хотя дружба с Арсением Александровичем Тарковским помогла мне понять, что всё-таки есть поэты, стоящие и в жизни на одном уровне со своими стихами.
– Сейчас вы считаетесь мэтром, а какое, на ваш взгляд, занимаете место в нашей литературе? Если рассматривать её в целом, от Ломоносова до наших дней.
– Не надо искать моё место в длинной шеренге литераторов «от Ломоносова до наших дней». В литературе я занимаю весьма неприметное место и чувствую себя на нём вполне комфортно. Мэтром я себя не считаю, поскольку не люблю и не умею учить.
– Написали всё, что хотели, или есть ещё какие-то масштабные замыслы, которые только ждут воплощения?
– Задумывал было перевести кучу итальянцев «кватроченто», да всё не доходят руки. Собирался потягаться с Михаилом Лозинским, сделав свой вариант «Божественной комедии», но вижу, что упустил время...
– Вот вы уже давно живёте в США. А как американцы реагируют, когда узнают, что перед ними – русский поэт? И о чём они с вами говорят, когда начинается откровенная беседа?