Всё... Мы в клети. Вдруг рядом слышу: «Ваня!
У шахтi нє фiг дєлать! Йдьом до банi!
Ти ж бачиш, у Сашка який комбайн!»
Короткие звонки – отправки знак
И клеть нырнула в первозданный мрак.
В клети
Я стоял в клети, прижатый к стенке –
Ни туда податься, ни сюда...
Ледяная, словно в дождь осенний,
Капала за шиворот вода.
От такой безрадостной капели
Ручеёк резвился вдоль спины,
И, как в раннем детстве, тяжелели,
Наполняясь влагою, штаны...
Кто-то рядом спал, зажатый, стоя,
Так и не проснувшийся с утра.
У меня меж рёбрами пристроив
Для удобства обух топора.
От всего, что наверху осталось,
Отрывая, клеть меня несла,
Монотонно чиркая металлом,
В бездну вертикального ствола.
Наконец-то замерли канаты,
Вызвав оживление в клети...
Ехали всего минут пятнадцать
Но казалось – нет конца пути.
Квершлаг
Квершлаг – подземный зал, где лампы ртутные
Под полукруглым сводом – в два ряда...
Живёт хозяйка здесь – мыслишка блудная.
Что шахта – тьфу! – Сплошная ерунда!
Рождённая квершлаговской парадностью
Она кружит над сменой тут и там
С какой-то мимолётной, пьяной радостью!
Но лишь в пределах света ртутных ламп!
Она идёт с тобой, пока чудесные
Ещё белеют впереди огни!..
Как только шпалы бесконечной лестницей
Вошли во мрак –
Она туда – ни-ни!..
Из цикла: «Ученик забойщика»
В лаве
Лебёдка завывала вдохновенно
В родной пыли, кипучей и блестящей...
И вагонетки шли вперёд степенно
За порцией сыпучей чёрной каши.
Оставив место, где насыпщик юркий
Делил на части угольную реку,
Мы пробивались к «пролазному» люку,
Теснясь меж вагонетками и штреком.
Вход в лаву. Он – с чердачное оконце!
Тогда не представлял я совершенно,
Что в эту пасть бездонную, драконью
Почти на двадцать лет просуну шею.
Хрипя в налитый потом респиратор,
Я, полубессознательно и тупо,
Почти на ощупь, медленно, как трактор,
Карабкался по стойкам до уступа...
«Ты можешь пошустрей? –
Санёк сказал мне,
Рукою по пути ощупав кровлю, –
Бо люди вже «кутки» позарезали,
А мы с тобой – шо тельные коровы!»
Как я добрался, я тогда не понял,
И как уселся в безопасном месте,
Но отдышавшись, сразу же припомнил
Далёкий Геленджик и кросс армейский.
А молоток плясал в руках у Сашки,
Звенящей дробью влившись в общий грохот,
Казалось, он пласта едва касался,
Но глыба, ухнув, уползала в пропасть!
И эта вдохновенная работа
Зажгла азарт и силы воскресила:
«Да что там сложного? – подумалось, - Да что там!»
«А можно мне попробовать?» – спросил я.
Взял молоток, с размаху в уголь врезал...
Подпрыгнуло зубка стальное жало
И соскользнуло вниз. Как по железу.
Чуть-чуть не «улетел»! Но удержался.
Да... Надо мне во что бы то ни стало
Из этого конфуза выйти с честью...
Я молотком ширял куда попало!
Но уголь, как скала, – стоял на месте.
Мой смотрел на это молча,
Скучающе-невозмутимым взглядом:
«Ну, шо... Коню ты поцарапал морду.
Теперь смотри, я покажу как надо...»
«Ты можешь пошустрей, – мне Сашка крикнул,
Гоня по штреку сапогами волны, –
Бо люди вже и по второй скурили,
А мы с тобой – шо тельные коровы!»
* * *
Огни, огни… А над огнями – звёзды!
С неудержимой сладкою печалью
Кричали что-то звёздам паровозы
А те – так ярко им в ответ молчали!
И гордый Орион, как герб небесный,
Сверкал над старой Горловкой державно!
Хмельной от кокса, кочевую песню
Припомнил ветерок в листве шершавой…
Взойдя на мрачный конус террикона,
Луна своим сияньем равномерным
В окне фотосалона Элинсона
Зажгла лицо рекламного джентльмена…
А на Садовой, возле машзавода,
Последний абажур потух устало.
И два жандарма конных тихим ходом
Под фонарями двигались к вокзалу…
Превозмогая времени законы,
Сюда попал я силою желанья!
Теперь кружу в ночи над терриконом
С «мобилкой» бесполезною в кармане…
Меня почуяв, псы завыли дико!
Но я держусь, раскинув руки шире,
И жду спасенья – петушиных криков,
Чтобы глаза открыть в своей квартире…