Здесь много памятников войны. На берегу Миуса по проекту ленинградских архитекторов возведён величественный, один из лучших в СССР, мемориальный комплекс с музеем.
После войны всё было восстановлено и даже процветало. Однако иностранцам трудно понять, почему же сегодня дороги здесь выглядят как после бомбёжки.
Былая гордость города – Дворец культуры и техники, Дворец детского творчества, кинотеатр им. Кирова – какие же они унылые, тусклые, обшарпанные! Их тоже не ремонтируют, не красят.
Терриконы, правда, не дымятся. С этим начали бороться ещё в 70-х – пересыпать слои породы в отвалах нейтральной глиной, чтобы не было самовозгораний. В последние годы добыча угля упала в разы – значит, и пустой породы, образующей терриконы, тоже стало меньше.
В одном из районов мне показали две рядом стоящие школы: «Детей было столько, что пришлось построить вторую. А теперь детей мало, одну школу закрыли».
Розы из антрацита
Друг сдержал обещание. Мне дали гида – и.о. главного инженера Вячеслава Жидкова. Мы переодеваемся, берём самоспасатели, лампы-коногонки, жетоны. Номера жетонов и фамилии записываем у регистратора: это правило для всех спускающихся.
Шахта «Княгининская», ствол № 1. Становимся в клеть, летим вниз. В лицо и за шиворот падают брызги от водопада. Останавливаемся, глубина 570 метров. Дальше по квершлагу и уклону топаем час до рабочего 7-го горизонта. На уклоне через отдельные участки пробираемся по воде, которая почти до колен, и мы, хоть и в высоких резиновых сапогах, цепляемся за стойки конвейера и крепёжные арки. Воздух тяжёлый, кислорода явно не хватает.
И вот, наконец, лава. Это щель высотой полметра (по толщине угольного пласта), мрачная, мокрая, уходящая очень далеко, а лампа на каске выхватывает лишь несколько ближайших метров. Лезем в эту щель, ползём почти по-пластунски в воде и угольной крошке. Ползти 170 метров. Несколько раз останавливаемся посмотреть на работу комбайна и передохнуть, пот льёт. Движемся по закреплённой части выработанного пространства, рядом – незакреплённое. Миллиарды тонн породы, покрывающих пласт, ничем не удержать, поэтому крепь ставится только у забоя. А за нею, то есть всего в метре-двух от человека, крепь уже убрана, здесь непрерывно рушатся глыбы, раздаётся треск, а порой, – когда вываливается много, – гул, похожий на артиллерийский. Ощущеньице ещё то! Но розы (р.о.з.) – рабочие очистного забоя, работающие здесь, в лаве, не думают, что они в преисподней. Они привыкли.
Мокрые, как ужи, выползаем, наконец, на вентиляционный штрек. Глаза не могу открыть – едко, пот заливает. Протереть нечем – роба пропиталась угольной пылью и мокрая. Руки же – как у негра. Долго сидим, «отходим».
Гремел Стаханов
Раньше гремели духовые оркестры в честь победителей, горели красные звёзды на копрах, шахта «Княгининская» награждена орденом Октябрьской Революции. Давались звания «Заслуженного шахтёра». Славились на всю страну Стахановы, Изотовы, Мамаи, Кольчики. Эти фамилии можно даже писать как нарицательные – со строчной буквы, но и правила, и уважение к трудовым подвигам требуют писать с прописной... Они стали символом стахановского не просто рекорда, а ДВИЖЕНИЯ, реки, по которой, как баржи, плыли имена-имена-имена.
Знак «Шахтёрская слава» был такой профессиональной наградой в СССР, чьи три степени приравнивали его к солдатскому ордену Славы, тоже трёхстепенному. «Дни работы жаркие, на бои похожие...» воспевала страна.
Раньше в Красном Луче всегда было несколько шахтёров – Героев Социалистического Труда. Теперь не осталось ни одного.
Да, было время, когда шахтёры считались почётным классом, получали неплохие деньги. Это была наиболее обеспеченная часть населения, уже в 60-х годах у многих имелись автомобили. На Канарах, конечно, не отдыхали, но путёвки в свои ведомственные здравницы получали. А были и такие ребята, что в выходной день мчались в аэропорт, оттуда самолётом в Харьков – просто «попить пивка». К ночи возвращались.
Однажды и я с друзьями вырвался в Луганск – отметить мои 20 лет. Это был лучший день в моей жизни. Здесь, у вокзала, мы услышали из динамиков величественное, неоднократно повторенное: «Говорит Москва… Работают все радиостанции… впервые в мире… космос… Гагарин… «Поехали!..» И мы отметили не столько мой частный юбилей, сколько потрясение от величайшего для планеты Земля события.