2
Блуждая по ветхому городу, становилось ясно - город действительно пуст. Куда не пройдешь, улицы сиротско бросают брезгливый взгляд, в тех грязных окнах, где еще теплился свет, невозможно разглядеть хоть малую частичку жизни. Двери, ворота, калитки, ставни - все заперто на засовы, никто тебе не рад, ни малейшего намека на приветствие. Пропали запахи деревьев, дорожной пыли, старой штукатурки, покрывавшей дома, ветер не раскачивал птичьи клетки, развешанные на каждом углу, чье пламя внутри освещало улицы. Город оставил нас, оставил совершенно одних, эти слова били в висок с неторопливой настойчивостью, ведь то были потерянные улицы, дома, парки и скверы, потеряна с ними и часть моей души.
Одинокие кварталы, забытое прошлое, огонь согревающий в клетке в тени, спокойно дразня ночь потерянной улицы, в ухмылке играясь с ветрами в тиши.
Тень вертелся как заведенный, заглянув в каждое окно, в дверь, умудряясь разглядеть хоть что-либо в замочной скважине или половой щели. Увязавшийся с нами Мордастый, додумался вскрыть с десяток колодезных люков, заглядывая в каждый с головой, рассматривая ведомые ему одному подземные катакомбы.
«Ничего не понимаю, ничего не узнаю, и какого лешего мы пошли пешком, оставив душегубку у причала?» - сказал чудной, и снова: «Аа? Угрюмый лодочник?» Ответить было нечего, будь у нас тогда лодка, взмыли бы в небо и разорвали эйтот проклятый мыльный пузырь, и вообще почему эйти белоглазые хари прозвали меня Угрюмым, за какие такие заслуги? Мордастый шагал, семеня жилистыми ногами, но так как он привык передвигаться по ходам и лазам, шаг его по ровной мостовой был неуверенным. Знакомы мы с ним недавно, так уж получилось, что я не особо общаюсь с другими лодочниками, а Мордастый избегает встреч с чудным народом. Уж не знаю, что там у него за разлады, да только для себя я сделал вывод, что его не воспринимают всерьез из-за плешивой бороды, у всех чудных морда лица густо зарастает щетиной, даже кончики носа и ушей в редких волосах, на виду остаются одни лишь белые глаза. Уследить, куда направлен взгляд чудного, просто невозможно, а вот мимикой они пользуются охотно и шевелят всеми мускулами лица, и даже вышеупомянутыми шерстяными ушами, и даже немножко носом.
Долго, казалось, целую вечность наши ноги таскали пыль по мостовой, пустые окна, словно глазницы каменных великанов, смотрели в саму душу и некуда было деться от эйтого леденящего взгляда. Кругом, то тут то там вырастали развалины домов с грудой мусора во дворе: ломаные кирпичи, балки, кучи песка с камнями и все изрядно покрыто кучей пожухлой листвы. В горле пересохло, страшно было сказать хоть слово, глаза, ища выход, бегали как сумасшедшие. Мордастый больше не говорил попусту, впрочем, у меня не было желания раскрывать рот, так молчание нависло над нами и поглотило с головой. Некоторые улицы и дома узнавал как я, так и чудной, вон в той избушке приходилось ночевать, а вот вывеску той забегаловки постоянно сносила моя душегубка, Мордастый еще вчера пил воду вон из того фонтана, что стоял посреди большого бульварного перекрестка. Ноо, и эйто НО было ключевым, улицы словно выросли в размерах, обзавелись новыми домами, впрочем новыми всю эту рухлядь назвать с трудом то можно, откуда-то взялись целые кварталы, незнакомые аллеи и скверы, кругом руины, а все бывавшие заведения заколочены и узнаваемы с трудом, высоченные деревья стоят там, где еще вчера лежала ровная брусчатка. Дааа, таких перемен в ветхом городе еще не видали ни мы с Тенью, ни даже Мордастый, тот, кстати, по своему обычаю все норовился залезть под землю в катакомбы, с его слов: «Под землей куда легче сориентироваться, пущай местные лазы вижу впервые, но рано или поздно Хозяйка выведет на верный путь», - все бубнил, не переставая. Тень решительно протестовал, да и у меня не было особого желания лезть под землю, тем более вверить себя «зоову» чуди белоглазой.
«Нужно найти самое высокое здание и с крыши рассмотреть округу», - таким был мой ответ. Ворча, Мордастый согласился, хоть и с большой неохотой, рявкнув только: «Нужно, кому это нужно?»
«Нам все равно удастся выйти из этого треклятого места только через колодец, помяни мои слова», - добавил он.
«Эй, старый, а ты чего молчишь?» - Тень только широко развел руками, вечно так, ни слова из него не выдавишь. Темнело, улицы, окрашенные блеклыми цветами, покрылись серым всех тонов, дома выстроились в одну сплошную стену, разобраться, где мы уже прошли и где не были, не представлялось никакой возможности. Остановившись на мгновенье возле одной двери, с чего-то стало ясно, что та не заперта, толкнув рукой тяжелую преграду я оглушил всю округу противнейшим скрежетом, ударившим по ушам. Задержав дыхание и втянув шею, мы стояли в ожидании чего-то плохого, от такой пытки даже заболело под ложечкой. Чтобы пройти, пришлось толкнуть дверь еще сильнее. Страшнее, наверное, ревут только звери на скотобойнях, эхо повторялось в каждом углу всех видимых и невидимых развалин, то усиливаясь, то ослабевая, даже пропало желание зайти внутрь, до того неприветливо нас встретил сей дом. Сзади закопошился Мордастый, Тень не давал покоя, подталкивая руками, пришлось сделать шаг, внутри оказался невероятно толстый слой пыли, покрывавшей совершенно все, даже с потолка, свисая сталактитами, переплетаясь с паутиной, а на полу высота порошины доходила до щиколоток, столы, стулья, шкафы - все было словно заражено какой-то странной неизлечимой болезнью. Ноги сами собой сделали круговое движение, и я хотел было выйти, но Мордастый уже преградил все пути к отступлению. Деваться было некуда, собрав в кулак архаичную стать, я двинулся к лестнице. Куда ни взгляни, на всем лежала такая печать времени, что стало стыдно видеть в собственной Тени сутулого старика, атмосфера комнаты поражала и завораживала. Шагая, как можно плавнее, мы продвигались на верх, от каждого движения ногой пыль поднималась волной и замирала на небольшом расстоянии, словно круги на воде, вот только грязный след не рассеивался. Вылезая на крышу, навстречу свежему ветру, хотелось забыть обо всем, запрыгнуть в душегубку и взмыть высоко в небо, но эйтим планам сбыться не довелось.