Тут Мордастый с ухмылкой сказал: «В этих краях давно разобрали железную дорогу, из шпал собрали дома, рельсы посдавали на лом, от путей остались одни направления. Тее, другие построили новые дороги, поезда стали неинтересны, нерентабельны, остались одни воспоминания, плохи, хорошие, всякие. Ты представь, каким призраком показался наш состав».
И тут он хотел было расхохотаться, но не смог, не смог и я выдавить даже улыбки.
«Сссска,» - только и слышалось из кабины паровоза. На ближайшей станции нам объявили; раз паровоз заехал на зеленую линию, то придётся подцепить к составу пару вагонов с пассажирами, и ехать со всеми остановками, что существенно прибавит времени.
«Сссс,ка,» шипение и снова: «сс,ка».
Брошенный народ знал толк в терпких словах, сказать тут было больше нечего.
Зеленая линия по которой мы ехали была довольно оживленной. Скучать не приходилось, множество разных духов собиралось на перронах, сходило и заходило в вагоны, некоторые не побрезговали и нашими удобствами. Мордастый листами фанеры закрыл дыры в полу и можно было ходить по вагону не опасаясь, что тебя намотает на ось. Вид у нас был самый серьёзный, и, естественно, никто не решался заговорить. Так и прошёл в полной тишине целый день
Другая станция удивила не только меня. Состав остановился перед огромным мостом, проложенным чрез два больших карьера в самом узком месте.
«Была гора Высокая, стала яма глубокая,- только и сказал Мордастый - Рудокопы выбрали всю полезную руду, источив богатые жилы, истерев в щебень одинокий пик, подпиравший небо в наших краях. Высокие горы остались токмо на востоке, но об эйтом расскажу позже».
Пассажиров на перроне не было, ну а сошло всего пару неприметных духов, состав долго не стал стоять, и мы тронулись, по зелёной линии. Мост делал поворот и в окно хорошо было видно станцию, лестницу, тонувшую на дне карьера, тень горы, которой уже не было.
Проехав мост, рельсы повели нас вдоль другого обрыва, и если со стороны моста было видно по большей части сторону с малой выработкой, то сейчас нашему взору открылась воистину глубокая яма. Горизонт дальнего края располагался выше нашего на целый километр, он был столь далеко, что казалось будто тёмное облако нависло над карьером. Песчаный отвал, об эйту насыпь ударялись облака, скапливались, остывали, стремились вниз. Было видно, как тонкий слой марева плыл по склону, огибая большие валуны, деревья, в местах с резким обрывом туман сплошной стеной падал вниз, ударяясь о земь, подымая волны. Под одним таким обрывом стояла небольшая деревушка, потоки марева били о деревянные крыши небольших домиков, сползали по водостокам, наполняли канавы. Птицы всегда облетали эйто место стороной, старожилы говорят: «На горе Высокой в своё время жило три аула, выходцы с Кавказа населяли землю на пастбищах паслись стада баранов. Вершина всегда покрытая снегом была на вроде короны, семь зубьев столбами подпирали небо. С южной стороны короны сползал ледник, его талые воды бурлящим потоком разбивались о морены, затем утопали в сухом жадном до влаги щебне. И только во время летнего солнцестояния снега таяло так много, что река показывалась из глубин, вырисовывая змееподобное русло, снося на своём пути всё живое и мертвое, молотя камни в щебень, деревья в щепки. В эйтом году сошло только пару оползней, река была близка к тому, чтоб показаться, уж было слышно как вода трется о камни. Но в скорее поток воды упал, река так и не выглянула из под земли».
На станции под названием «Красный жальник» было всего два пути, на одном из которых остановился наш состав, на другом стоял укороченный вагон с деревянными витражами. Темнело, толком разглядеть, что тварилось на улице, было крайне сложно, какое-то движенье, переговоры заброшенных, некий большой дух, медленно расхаживающий вдоль вагонов. Я отвлекся всего на мгновенье, как раздался треск, затем удар в спину, весь наш вагон шатнуло в сторону.