«С старинных лет средь кулуаров жил на земле сей Чуд,
Чудной народ, тогда других в помин не знали.
Жил тот народ не зная бед, все пожимая свои лавры».
Тут он остановился, достал из кармана медную трубку, набил душистым табаком, тщательно уплотняя большим пальцем пахучую траву, затем извлек откуда не возьмись иглу и сделал несколько отверстий, не зажигая трубки он продолжил.
«Ничто не вечно под горой и чуди испытанье век предали,
С краев земли сошли громады льда,
Ломая скалы, неся с собой лишь крах земной.
Не помню точно как-то там… народ ушел под земли в глубь».
Сказав последние слова, словно извиняясь мордастый зажег одновременно три спички и стал раздувать табак, да с таким усилием, что казалось вот вот щеки его лопнут, нос раскраснел, а усы с бородой стали топорщиться в разные стороны пуще прежнего.
«Чтобы сберечь народ, не потеряв исконно края
Чудной народ от всех невзгод решил укрыться в недрах гор,
Так возвели подземный град и н… хмм… ннн.».
Мордастый перебирал в зубах подходящее слово, да только нужное никак не находилось, свое горе он изрядно задымлял медной трубкой. Пробубнив про себя с пару мгновений он продолжил:
«Никак не вспомнить, что-то я запамятал наверно.
Хмм ст… ххм.. а сей народ все рыл в глубины
И мать земля их берегла, но чудь слепыми в сердце стали.
Забыв про, долг, поклон земле, взлюбив себя одних,
Творя невиданные вещи, в веря судьбу в свои же руки,
Забыв про мать, забыв поклон земли».
Он молчал, долго молчал, не особо хотелось его перебивать, оставалось только смотреть на биение огонька в трубке, кучерявые клубы дыма, огибающие плешивую растительность на голове.
«В одной семье пришла беда, на издыханье сердце девы,
А врачеватели ничком, все разводили свои длани
Отчаянье объяло разум близких, взывая к ведьме дальних лазов.
Колдунья не осмотрев больной, взяла под руку глав семьи
Вручила сизый камень, наказ, сей вместо сердца заложить».
Он вновь замолчал, сделал глубокий вдох утопив свой взгляд под ноги:
«Прошли года, все позабыли, что сотворили с юной девой,
Дочь белоглаза хорошела, заулыбалась, поздоровела
И женихи пришли со всех краев, созвали пир,
Пришел народ и молодцы бороться стали».
Тщательно с большим усердием Мордастый вытряхнув золу из трубки, оглядел ту со всех сторон, продул хорошенько и медленно своими мозолистыми руками стал набивать пахучим табаком во второй раз, сделав затяжку, выждав чуток с открытым ртом, сделал вдох, поглощая во внутрь весь дым, и продолжил:
«На удивление отца дочь встала из-за стола, запела песню зазывную,
И голос тот проник в сердца, все замолчали, слушать стали
Разнесся тот чрез лазы в мир,
Мужчины бросили работу, а жены тех своих детей
Весь город взвыл, никто не смел прервать ту песнь,
А время шло и голод мучил весь народ,
НИКТО НЕ СМЕЛ ПРЕРВАТЬ ТУ ПЕСНЬ.
Девчонка та все продолжала петь и жалости в глазах не счел никто,
Ведь камень, что в груди не знал ни жалости, ни состраданья.
Так сгинул в век чудной народ и все кто знали с ними дело.
Прошли года, весь лед сошел, подземный град забыт в глубинах,
Ну а народ, что жил в тени, сейчас потерян, позабыт».
На эйтих словах Мордастый закончил свой рассказ, и остаток пути мы проплыли в полной тишине, именно тогда нам казалось, что из подземных туннелей раздается эхо той самой песни, возможно, все эйто моя разыгравшаяся фантазия, возможно, голос самой Хозяйки. Мордастый, глядя куда-то вдаль, медленно выпускал дым меж зубов, наконец, он вытряхнул недотлевший табак из трубки прямо на пол лодки, растер его ногой, указал пальцем вниз и, выпрыгнув резким движением, скрылся в первом же туннеле. Опомнившись словно после сна, я обнаружил рядом стоящую душегубку, а Тень уже тщательно рассматривал весла, кое-кто воспользовался нашей душегубкой прям, как мы чужой лодкой.