«Среди нас вот таких и всяких, есть выдержавшие, есть отличившие и отделившие истину от всех её удобных подмен и подделок, не соблазнившиеся, не зарывшие свой талант…» – говорится в рассказе, открывающем цикл. Его героиня – образ практически идеальный…
А вот герой следующего рассказа – одногруппник автора (повествователя) по мединституту Сеня Соргин, «внешне смахивающий на киношного эсэсовца…» А ещё он – «слабоголовый троечник», «чуть не полудаун». К тому же – сын офицера КГБ…
С горем пополам Сеня окончил школу, по счастливому стечению обстоятельств поступил в мединститут, худо-бедно окончил его и стал врачом.
Через некоторое время стали выясняться интересные вещи. Например, что Сеня «до щепетильности честен», причём часто в ущерб себе. Или: «Ни с того, будто, ни с сего… у слабоголового троечника… нежданно-негаданно пробудилось могучее диагностическое чутьё». А также оказалось, что «Сеня был скрыто добр, отзывчив к чужому горю и куда как более обыкновенного человечен».
Автор (он же рассказчик) пытается понять, «что действовало и превращало в «фашисте», в ангеле Фассе (школьная кличка героя. – А.Н. ), сыне гэбэшника… Что действовало-то, что превращало? Скорбь?»
В этой мысли рассказчик уверяется окончательно: «Скорбь и любовь… вот что действовало и что, пронизая, переустраивало его, Сенино, ослабевше-сокрушённое сердце! По малости вполовину освобождённый от привяз домашней любви, он волей-неволей перевёл, перенаправил и переориентировал священную энергию сердца (Андрей Платонов. – Примечание и курсив автора. – А.Н. ) на возделанье отпущенной судьбой нивы, на рабочий участок свой, на угасающих по обочинам рвущегося к комфорту прогресса одиноких старух ...«Господь посещает наше сердце скорбями, – сказал святой и праведный старец с Маросейки Алексей Мечёв, – чтобы раскрыть нам сердца других людей...»
А откуда скорбь? Дело в том, что Сеня тяжело пережил развод с женой после восьми лет брака и расставание с сыном. Один из результатов – инфаркт. «Удар для Сени, – читаем далее, – был нокаутирующий, смертельный и, как мне представляется нынче, на склоне лет, единственно спасительный для его заблудшей души».
Показательно также признание автора, касающееся Сени времён давней поездки студентов «на картошку»: «…В одном из первых моих «рассказов» он, что греха таить, под другою фамилией давит сапожищем какую-то там деревенскую лягушку… В действительности-то, по правде, этого, конечно, не было. Однако же выбор Сени для подобного садистского поступка симптоматичен – я, получалось, сам был под впечатлением «киношного» Сениного типажа, глядел на него через бревно (! – А.Н. ) и судил по одёжке».
В ранних рассказах Курносенко мне не удалось отыскать «какую-то там (? – А.Н. ) деревенскую (? – А.Н. ) лягушку». Зато удалось обнаружить «сапожище», которым некий Юрка Дорогов (вот оно: «под другою фамилией») наступает на полевого мышонка. Этот картофелеуборочный эпизод из отличного рассказа «Савок». Его писатель включал во все свои сборники, выходившие в 80-е годы... И вдруг однажды этот рассказ превратился в «рассказ». Изменение отношения автора к своему творению выразилось не только в пренебрежительных кавычках и прекращении переизданий, но и в нежелании даже заглянуть в текст, чтобы уточнить, какой именно представитель фауны стал жертвой сапожища…
Дело, думается, в том, что отношение В. Курносенко к литературе с годами заметно изменилось. В «Совлечении бытия» он язвительно именует её «мадам де Литератюр», которая «ещё и знахарка-колдунья, нашёптами своими заговаривающая боль жизни, и потому она чаще ищет всё-таки не истины, а прельщения (лести-лжи), что она и вообще, быть может, грех , поскольку тогда не во спасение человеку…»
По моему же скромному разумению, дело не только в роде занятий (за исключением, конечно, откровенного криминала), но и в самих людях. Сначала возьмём предмет близкий автору – медицину. Кажется, что представители этой профессии призваны быть воплощением гуманизма, благородства, ответственности. Но приложимы ли эти качества к врачу, герою-повествователю из того же рассказа «Савок»? Отнюдь… Отметим, что автор настороженно относится и к той сфере деятельности, с которой связан отец Сени. «Люди его профессии», – говорится в рассказе, – умеют быть невидимыми, ускользать «от лишне-ненужных запоминаний»…
Но вернёмся к изящной словесности. Недовольство писателя тем, чем он занимается, может стать стимулом поиска новых художественных возможностей, преодоления закостеневших представлений, преодоления, если угодно, самой литературы. Вернее, тех её правил, норм, критериев, которые становятся преградой между художником и жизнью.