Станки, глотая медные «окурки»,
Выплёвывали из-под резака
«Патроны» и свистульки,
Клинцы на грабли, прочий ширпотреб,
Загубленный неточною настройкой,
На дно картонной тары, точно в склеп,
Отправлены учительскою двойкой.
Хрусти, подшипник, дёргайся, рычаг.
Сорвись, резьба, на десять лет к началу,
Где я ещё над книгой не зачах
Очередной бракованной деталью.
Вот потому я токарем не стал,
В слепом цеху, позолочённом стружкой,
Словесный неподатливый металл
Кромсая авторучкой…
Колодец
Колодец деревенский,
перекошенный
Застрял от дома в десяти шагах.
И смотрит в воду ягодою
сброшенной
Кустарник на дубовых костылях.
И мой отец без посторонней помощи
Тягучий ил со дна таскал киркой,
Чтоб ковш небесный, безнадёжно тонущий,
К утру достал я детскою рукой.
* * *
вот свет и тьма а между ними
на деревянных костылях
застыв в нелепой пантомиме
младенца держит на руках
седая женщина и нечем
поправить траурный платок
и призраком широкоплечим
на помощь к ней приходит бог
то свет лучистый слепит маму
то тьма сгущается над ней
и держит эту панораму
первоапостольный Матфей
* * *
Советских фильмов – сплошь покойники –
актёры. И глядят в экран
их постаревшие поклонники –
эпохи целой задний план.
А ведь нелепо получается:
роль каждому своя дана.
И грим смывается, снимается
картина вечная одна.
Квартира лицами заполнится,
что за столом едят и пьют.
Они такими мне запомнятся,
как только титры промелькнут.
* * *
Подкидываю дрова
в жар их переплавляя
раскидываю слова
лишние убирая
но из трубы в ответ
хилый дымок струится
это чернильный след
чтобы не заблудиться.
* * *
Оглянись: твоя ли это старость
Дребезжит посудою пустой?
Много ли стихов ещё осталось
Записать в небесный обходной?
Узнаёшь звериный этот почерк:
«В» с горбинкой, сплюснутую «К».
Успокою близких между строчек –
Это просто дёрнулась рука...
* * *
Вот мой дед пережил сыновей,
И поэтому жизнь его съела
До распухших артритных костей,
Но до сердца дойти не сумела.
Разве смерти спокойной просил
В 43-м, и позже, когда он
У сыновних горячих могил,
Предынсультно трусился, как даун?
Будешь плыть через мутный ручей
На Никольщину в дом деревянный,
Поздаровкайся с жизнью ничьей,
Поклонись головой окаянной
И отцу моему, и дядьям,
И спасительной ангельской твари
Лишь за то, что идти по пятам
Глупым внукам они не давали.
* * *
М. К.
Пойдём со мной до поворота,
Где недостроенный дворец
Стоит как памятник комфорта
И жизни смертной образец.
Вот так закончится внезапно
Отца-строителя дисконт.
Оставишь вещи, – и обратно
Въезжаешь в черновой ремонт.
* * *
К зиме на шаг несмелый подойти.
Глоток спиртного бесится в груди:
Трахею ломит, точно месит тесто.
И жизнь не зарифмуется, поди,
Переходя на ямб с пустого места,
Где мёрзлая бутылка коньяка
В почтовом – вместо писем долгожданных.
Так жадно пью, как пьёт у родника
Жилец многоэтажного мирка,
Спасаясь от снежинок восьмигранных.
И памяти хватает падежей
Обрисовать пейзаж
с предзимним адом:
У новостройки, встретившись с закатом,
Летят окурки с верхних этажей.
Что загадать под этим звездопадом?
* * *
В пять утра запрягали коня.
И будила меня, семиклашку,
Молодого отца беготня
С полосатой душой нараспашку.
Молотком отбивали цевье,
И точили, и прятали в сено
На телеге. И детство моё
Исчезало в тумане мгновенно.
Приезжали в затерянный мир,
Где царила трава луговая,
Где небес негранённый сапфир
Рассыпался от мая до края.
Начиналась учёба моя:
Приглядеть за работой мужскою
Мозаичным зрачком муравья,
Роговицей его колдовскою.
Кто сильнее, чем эти мужи,
Полубоги с загаром до пяток?
Шелестят их косые ножи,
У меня вызывая припадок.
Я смотрю уже тысячу лет,
Как у них за спиною ложится
Золотой деревенский рассвет –
Огнекрылая редкая птица.