Но тут в окне на Коптевской механик
Спасёт нас всех, промолвив: «Отомри…»
Казалось бы – зачем мешать земному?
Чем сдержишь ритм пружины городской?
Но снег уже ложится по-иному
На крыши Долгопрудной и Тверской.
Как будто в механической шкатулке
Вдруг сбился стук стальных кручёных жил.
И заново змеятся переулки
На карте города, в котором ты не жил.
Ведь механизм отныне неисправен.
Он прав был, эту шалость совершив.
…По Красной площади стремглав идёт Гагарин
И повторяет в ужасе: «Я жив!»
* * *
говорят, её чувствуют как удар
с чем-то часто путают Божий дар
но её не спутать в нервов тугой клубок
не сложить как жужелку в коробок
говорят, нависает штормом, бурлит рекой
а у нас февраль в окне и покой
а у нас в духовке брокколи и минтай
– Почитать тебе сказки Пройслера? – Почитай.
говорят... впрочем, пусть себе говорят
пусть у них она словно импульс или разряд
ведь у нас есть тоже своя беда
– Почитать тебе Антокольского? – Никогда!
но когда пора отходить ко сну
я мой смысл обретаю во всю длину
– Приготовить на утро яичницу? – Приготовь.
...если здесь не любовь, тогда что – любовь?
Ваганьково
Земля принимает с одиннадцати до шести
В прочее время можно здесь погулять
Лёгкий ветер в листьях прошелестит
Если хочешь – пробуешь разгадать
После двенадцатой рюмки выползет темнота
И накроет край, где никто не считает дни
Если хочешь – закрой глаза, посчитай до ста
И тогда отовсюду выйдут к тебе они
Вот тогда и расскажешь про гулкий свой бой часов
Про панельный дом, где тебя ах никто не ждёт
В этот край оградочных адресов
Ты пришёл унять под ногами лёд
Расскажи им про деньги в стылой своей горсти
Про холодную одноместку свою кровать
Как ты принимаешь всех с одиннадцати до шести
В прочее время стараешься погулять
Как дрожит в больной руке твоей карандаш
Как дрожит звезда по ночам у тебя в груди
И тогда они скажут: «Ты тоже, ты тоже – наш.
Вот поэтому больше не приходи».
Непрощённые
Восемнадцать суток не ела и не пила воды.
Не ходила во храм, пряла по-иному пряжу.
Федеральный канал засигналил заставкой «Не ждите беды!»
И страна взволновалась – а что там по радио скажут.
В интернете скандал: папа римский изрёк, что прощают не всех.
Трактовавший небесную твердь призывал к изменению фабул.
…И стояла на шатком балконе, упрямо таращась наверх.
В этот день был разбит объектив телескопа «Хаббл».
Вскоре замерли фабрики. Схлопнули свет маяки.
Банкоматы пищали в ночи: «Ожидайте расплаты!»
…Молча тёрла виски, когда люди схватили штыки
И толпой непрощённых направились вдруг к Арарату.
И идут к изголовью горы, и сдают никому города.
И за каждый шажок на телах проступает расправа.
…Тихо спустится вниз. Я спрошу: «А меня-то – куда?»
Но она всё молчит. Только крестит нас слева направо.
Бабушка моя
Существуют мужья, подло обманывающие немолодых жён
Некоторые финансисты ловко подделывают цифры в годовых отчётах.
Современные школьники умудряются затирать двойки
цифровым ластиком в электронных дневниках.
Все брешут кто во что горазд.
Я – чудовищно вру своей бабушке.
– Как ты, Мурзилка? – спрашивает она меня,
наклонив голову вбок как старая канарейка.
И я с идиотской улыбкой ей вру:
– Хорошо.
– А как муж? –
и бабушка щурится, чтобы лучше меня услышать.
И я снова вру с идиотской улыбкой:
– Так любит меня!
Работает эм… замначальником… эм …на заводе.
И бабушка удовлетворена – завод, замначальник, любовь.
– А что там с работой?
– Отлично! С работой отлично!
Я просто купаюсь в купюрах, клиентах, заказах!
– Откладывай в сберкассу! – в бабушке просыпается главный бухгалтер.
Откладывать – это я люблю.
– А как там стихи?
Набираю в лёгкие побольше воздуха:
– О, замечательно!
Вчера меня публиковал «Новый мир».
Но бабушка хмурится – код не прошёл.
Тогда по-другому.
– Недавно звонил Максим Галкин,
просил почитать в «Голубом огоньке».
И бабуля довольно кивает –
уж Галкин ей ясен.
– Легко тебе, Даник?
– Легко!
Мне предельно свободно!
Мне солнечно, радостно, весело!