– В чем дело, Чжао? – нахмурился старик.
– Друг… о, друг!.. Он творит колдовство! Я не осмелился прервать его…
– Что за ерунда?! – удивился датчанин.
Он хотел добавить, что колдовства не существует и стыдно лаборанту верить небылицам – но тут вмешался цзиньши.
— Это моя вина. Я должен был лично пригласить гостя в дом. А я послал слугу! Идемте, я исправлю свою оплошность!
— Ладно, – вздохнул Эрстед. – Посмотрим, что там за «колдовство».
В первый момент, выйдя из освещенной лаборатории в ночную темень, он ничего не увидел. Затем, проморгавшись, различил движение вокруг беседки – и услышал голос князя.
Как устал я, мама, если бы ты знала! Сладко я уснул бы на груди твоей… Ты не будешь плакать? Обещай сначала, Чтоб слезою щечки не обжечь моей… Бледный лик луны выбрался из-за туч. Глазам предстала поистине завораживающая картина. Волмонтович с вдохновением декламировал стихи Андерсена, держа в руке раскрытый томик. Света князю не требовалось – ночью он видел лучше, чем днем. Его фигура, рассеченная тенями от прутьев беседки, казалась зыбкой и не вполне материальной.
Вокруг беседки расположилась стая бродячих собак, внимая князю. На Лю Шэня с Эрстедом они – и собаки, и князь – не обратили ни малейшего внимания. Высокое искусство связало чтеца и слушателей незримыми узами.
Но уж только, мама, ты не плачь – смотри же!
Ах, устал я очень! Шум, какой-то звон…
В глазках потемнело… Ангел здесь!., все ближе…
Кто меня целует ? Мама, это он! Дождавшись, пока Волмонтович добьет «Умирающего дитятю» до конца, Эрстед шагнул к беседке. Собаки, как по команде, повернули головы в его сторону. Глаза зверюг светились фосфорическими огоньками.
Князь снял очки. Его взор сиял ярче собачьего.
– Простите, что вторгаюсь с грубой прозой. Нас зовут отужинать.
– Благодарю, – Волмонтович кратко, по-военному, поклонился китайцу, чем вызвал ответную серию поклонов. – Я в вашем распоряжении.
Собаки недовольно заворчали.
Стол потрясал разнообразием еды. Жареные голуби, колобки с тмином и барбарисом, плошки с зеленью и копчеными свиными ушами, миски с губчатой массой древесного гриба – и в центре, генералом на плацу, высилась бутыль в оплетке из ивовой лозы.
Цзиньши наполнил три чарки. Травяной аромат защекотал ноздри. Цвет напитка понравился Эрстеду – желто-бурый, с прозеленью, как болотная тина. Осталось выяснить, какова ханжа на вкус.
– Выпить чарочку, согревшись у огонька – разве не счастье! Тост старца не уступал изречениям Кун-цзы. Да и ханжа оказалась прекрасна.
– Выпив чарочку, выпьем и парочку! – датчанин не ударил лицом в грязь, откупорив флягу. – Господа, привет из далекой Шотландии! За процветание науки!
Лю Шэнь принюхался.
– Какой оригинальный запах! Вкус… О-о-о! В Шо Лан Ди знают толк в выпивке. Не поделитесь рецептом?
Эрстед улыбнулся. Приятно найти человека, который по достоинству оценит «Laphroaig» – букет торфа, грубой кожи и дыма. Химик химика видит издалека!
– Этот нектар производят перегонкой ячменного солода, подсушив его на тлеющем торфе.
– Копчение на торфе? Надо будет попробовать…
На князя алкоголь действовал так же, как и опиум – никак. Одна лишь водка, настоянная на перце и чесноке, приводила Волмонтови-ча в мечтательное состояние. А при надлежащей дозе выпитого – в прострацию, граничащую с летаргией. Однако закусками князь пренебрегать не стал. Он потянулся к зловещего вида грибу; рукав сюртука задрался…
Глазам Лю Шэня предстал тонкий браслет на запястье князя. Взгляд цзиньши прикипел к украшению, словно китаец узрел венец Яшмового императора.
– Прошу прощения за дерзость… Это ведь «серебро Тринадцатого дракона»? Сей браслет, полагаю, не одинок?
Эрстед перевел вопрос Волмонтовичу. Вместо ответа князь продемонстрировал хозяину второй браслет на левой руке.
– И на щиколотках?
Князь кивнул, поняв вопрос без перевода.
– Вы – великий мастер ци-гун, господин Эр Цед, – «продвинутый муж» взялся за бутыль. – Теперь я понимаю, отчего вас рекомендовал почтенный наставник Вэй. Полагаю, наш разговор про А Лю Мен не исчерпан.
За окном завыли собаки.
1.
Гавань Наха кишела кораблями.
Ближе к скалам кучковались джонки из Фучжоу и Кантона, груженые посудой. Паруса – вернее, рисовые циновки, заменявшие паруса, – были спущены. На балконах, украшавших высоко поднятую корму, дремали пьяные капитаны. Середина лета – тихое время. Дожди – пустяк, а до сезона тайфунов – считай, месяц.