В окрестностях монастыря Холодных гор, близ Сучжоу – города садов и каналов, «восточной Венеции», если верить Марко Поло, и притона бандитов, если верить докладам градоначальника – караван был разграблен шайкой Золотого Ху. Охрана, не вступая в бой, разбежалась. Набери сброд, останешься ни с чем – эта мудрость утешала купчика, пока скупердяя душили уздечкой.
Пин-эр сдалась без сопротивления, открыв главарю, что она – женщина.
Женщиной на самом деле она стала лишь этой ночью. Золотой Ху старался, пыхтел, больше хвастался, чем «поливал землю дождиком», шумно хвалил себя за доблесть… Наконец заснул. С равнодушием, достойным статуи, Пин-эр до утра глядела в потолок шатра. Конные грабители скорым маршем двигались на юг. Ее это устраивало.
День устраивало. Два.
Неделю.
Золотой Ху стал вторым человеком, которого она убила. Когда атаман вдруг передумал идти в сторону порта Нинбо, отдав приказ свернуть западнее, на Ухань – временная жена дала Золотому попыхтеть и утомиться, потом сломала дураку шею, опять переоделась в мужскую одежду, выкрала лошадь и в ночи продолжила свою личную погоню.
Она хотела перехватить послов в Фучжоу – и опоздала.
Рюкюсцы отплыли на родину тремя днями раньше. Документ, выправленный отцом, снова выручил Пин-эр – капитаны легко вступали в переговоры, не боясь брать пассажира на борт. Неделя пути, с заходом на Кумадзиму, добродушное попустительство пиратов-вако, смирных в здешних водах, и корабль причалил в гавани Наха.
Горсть денег, взятая в сундучке Ху-покойника, ушла на проезд. Это не волновало Пин-эр. Она не думала, на что будет жить, попав на Утину. Она думала, как будет жить.
И знала заранее – как.
Проклятый Мацумура явится к ней. Доброй волей, не иначе. Отец пришел к рюкюсцу сам на злополучную площадь. Значит, все повторится. Только исход будет другим. И дочь вернет похищенную честь обратно в семью.
История с пьяницей – добрый знак. Точно так же держал тигра за уши богатырь У Сун, сражаясь со зверем на перевале Цзинъян – и молотил кулаком по голове, пока тигр не издох. Небо благосклонно к упорным.
Собака шла по следу вора.
– Ведомая местью, от мести сбежишь… Пин-эр остановилась.
Она устала и вспотела. Жара, влажный воздух – климат острова не благоволил к гостям с севера. Рощу она успела миновать. По обочинам дороги тянулись мангровые заросли. Пятнистой шкурой хищника мелькал орешник, обещая знатный урожай. Высились пальмы, удивительные и надменные.
Часть пальм лежала, повалена ветром – буря не терпит гордецов.
Дорогу Пин-эр преграждала женщина средних лет – в белых одеждах, в головной повязке цвета снега. Ее шею украшало ожерелье из нефрита. Казалось, заколка, отданная за миску каши, сбежала от торговца к новой владелице, где и разрослась в целую гроздь бусин.
Центральная бусина формой напоминала коготь.
– Пришла собакой, сбежишь от пса. Это справедливо. Можно уйти от врага. От палача. Даже – от смерти. Но нельзя уйти от справедливости.
Говоря, женщина мелко подергивалась всем телом.
— Кто ты? – спросила Пин-эр. Страха она не испытывала.
— Юта. Юта-синма.
— Это имя?
– Нет. – Увидев, что девушка не поняла, женщина перевела на китайский: – Трясучка.
– Шаманка?
Пин-эр вспомнила, что даос, друг отца, рассказывал: шаманы, которые мало трясутся во время камлания, считаются слабыми. Контроль духовной силы, когда божество нисходит в человека, выглядит жутко для непосвященного.
– Да. Это моя роща.
— Ты одержима?
— Разве не видно?
— Ты пророчишь?
— Не знаю. Не мне решать.
— Мне повернуть обратно?
— Зачем спрашивать, если не повернешь?
— Тогда не загораживай мне путь.
– Путь? – шаманка расхохоталась низким, мужским голосом. – О боги! Взгляните на эту дуреху! Кто же силой гонит мстительных духов? Кто укрощает их властью? Мстительного духа изгоняют вежливостью и сочувствием…
Продолжая хохотать, приплясывая и содрогаясь, она исчезла в зарослях. Но долго еще из глубины доносились смех и возгласы: «Путь! Она сказала: путь…»
3.
На террасе замка Сюри сидел каллиграф.
В задумчивости он смотрел на океан, открывающийся с высоты. «Четыре драгоценности кабинета» ждали на низком столике – кисть, чернильница, тушь и бумага. Но каллиграф не спешил приступить к делу.
Он любовался волнами.
— Так ты не пойдешь? – спросил самурай, стоявший у перил.
— Нет.
— Она ждет тебя, Мацумура. Я уверен: ей нужен ты.