Он просто забыл о китаянке, занявшись другими, более важными делами.
А мост продолжал рушиться.
4.
Остров Цукен – клочок суши у восточного побережья Утины. Практически необитаемый, если не считать малолюдной общины, живущей сбором орехов, выращиванием батата да ловлей крабов, которых много на здешних отмелях.
Доплыть сюда на лодке можно за пять-шесть часов.
Но желающих посетить Цукен мало. А тех, кто рискнул бы переселиться, и вовсе нет. Зачем? Нищета отпугивает торговцев. Нищета отпугивает даже чиновников. Остальных пугает колдовство. Вот и сейчас, заслышав истошный лай собаки, доносящийся из лавровых зарослей, рыбаки молились богам-покровителям – и налегали на весла, стараясь не приближаться к «логову бесов».
А пес надрывался…
— Ты готов? – спросила старуха, горбатая и беззубая.
— Да, – кивнул Исэ.
Самурай опирался на костыль. Пострадавшая нога до сих пор была в лубке. По-хорошему, Исэ следовало лежать в постели, выполнять указания лекаря и сетовать на судьбу. Но лицо самурая выражало решимость идти до конца. Идти, ползти, на четвереньках, цепляясь за острые края ракушек, обдирая ладони в кровь – как угодно, лишь бы достать врага и вцепиться в глотку.
— Тебе понадобится меч.
— Вот он.
— Острый? Самурай не ответил.
– Я сделаю так, что минуту ты сможешь обходиться без костыля. Успеешь?
— За минуту я зарублю десять уродливых ведьм.
— Станешь рубить, думай о мести. Вспоминай лицо врага.
— Я больше ни о чем и не думаю.
– Хорошо, – старуха мелко захихикала. – Ай, хорошо, добрый самурай! Щедрый самурай! Ты же не обидишь землячку, да? Мы с тобой одного корня, с Сацума… Здесь и не знают, как делают ину-гами. Я, одна я еще помню, чему учила меня бабушка Отоми!.. Мир ее нечестивому праху…
Как они слышали друг друга, оставалось загадкой. Собака уже выла – страшно, захлебываясь, хрипя истерзанной глоткой. Слова терялись в вое. Хотелось заткнуть уши и бежать, куда глаза глядят. Будь ты демон, любитель человечины, и то ринулся бы прочь от страдания, превратившегося в дикую песнь кончины.
– Славная собачка!.. – радовалась карга. – Тощенькая…
Пес был на грани голодной смерти. Крупный, могучий зверь рвался к миске с мелко порубленным мясом. Но цепь не пускала. Пес бесился, кидался вперед, скаля клыки – и всякий раз цепь, трижды обмотанная вокруг дикой сливы, останавливала его, не давая ткнуться мордой в миску.
Лязг вторил рычанию.
Бока пса запали от истощения. Ребра выпирали наружу. Из пасти капала пена: грязно-белая. Слюна текла по черным брылям. Глаза налились кровью. Бедняга не видел, не замечал ничего, кроме вожделенной еды. Вне сомнений, он голодал уже очень давно.
– Час настал, – лицо старухи посерьезнело. – Еще немного, и будет поздно. Покажи дряхлой нищенке, добрый самурай – быстро ли ты выхватываешь свой острый меч? Иди!
Не отвечая, Исэ отбросил костыль. Взмахнув веткой лавра, старуха ударила его по лицу. Вне себя от оскорбления, самурай схватился за меч – и вдруг понял, что больная нога слушается его. От изумления он остолбенел, забыв, что собирался делать.
– Скорей! – заорала старуха. – Думай о мести!
Исэ опомнился. Топча траву, он в три прыжка оказался рядом с псом. Тот не обратил на человека внимания. Для собаки во всем мире остались двое: голод и цепь. Бока ходили ходуном, щелкали острые клыки. Запах мяса сводил животное с ума.
– Думай о мести!
…прорвался. Схватил за руку, за отворот куртки. От китаянки резко, одуряюще несет потом. Так воняют лесорубы после дня работы. Женщины пахнут иначе: на ложе страсти. Это не женщина, это бес. Под сердцем – пожар. Туда угодила пятка мерзавки. И локоть болит. Ничего, достал, вцепился… коши-гурума – захват шеи, подсад бедром… трудно бросать высоких. Трудно, но можно – она падает, я всей тяжестью, ликуя, наваливаюсь сверху… качусь прочь – кубарем…
Она же не любит тесного боя! И нога попадает в тиски. …Нет!!!
Меч вылетел из ножен быстрей молнии. Косой удар – и голова пса, отсеченная, покатилась по траве. Кровь хлестала из шеи, марая одежду Исэ. Морда собаки ткнулась в край миски, будто и на пороге смерти желала утолить голод.
Миска опрокинулась, еда разлетелась.
– Ай, доблестный самурай!
Ковыляя, старуха подбежала к отрубленной голове. Тело не интересовало ведьму. Бормоча какие-то слова, она стала оглаживать добычу, дергать за уши, совать пальцы в оскаленную пасть. От ее прикосновений голова съеживалась, усыхала…