Турок спокойно произнес приветствие:
— Селям алейкюм!
Востров поглядел на него недоумевая и, задохнувшись от злости, прохрипел что-то нечленораздельное. Иващенко стоял за Востровым, взяв ружье на перевес, с тем нелепым и неестественным видом, с каким новобранцы, крича «ура», колют на учении соломенное чучело.
Сейфи достал щеголеватый бумажник и показал документы. Я не знаю, какие документы требуются на море, но, по всей вероятности, Сейфи имел все, что нужно. Он вез груз дынь и арбузов из Керчи в Севастополь. Все было в порядке. Вострое целый час обыскивал шхуну. Не было, казалось уголка, в который бы он не заглянул.
— Ты чего удирал? — спросил он, свирепея от безрезультатности поисков.
— А зачем гнался?
— Ваньку не валяй! — в сердцах прикрикнул Востров, и замолчал.
Стемнело… Ветер выл в снастях и море бушевало, попрежнему грозное и тяжелое. Мокрый и, должно быть, несчастный, я вызвал в турке сострадание.
— Иди в кубрик, гостем будешь, — сказал Сейфи.
Я оглянулся на Вострова. Удовольствие очутиться на баркасе мне не улыбалось. Хотя шхуну сильно кидало, но после баркаса она мне казалась покойной и уютной. Сумерки обступили нас плотно. Берег исчез в неясной темноте.
Сейфи шевельнулся у штурвала и сказал:
— Гостем будешь. Ты чего думаешь? Ты — гость мой.
Не верить ему нельзя было. За ним была вся прелесть восточной честности, восточного гостеприимства. Я верил. Я не мог не верить.
Мы пили терпкое виноградное вино в каюте Сейфи, сидя на ковре. Керосиновая лампа качалась из стороны в сторону, и тени двигались по стенам. Иващенко стоял на палубе, отбывая свою часовую вахту. Наш баркас шел на буксире.
Так было до утра, когда волнение немного стихло, и мы увидали судакский маяк, куда любезно вез нас Сейфи.
В память об этой ночи я храню расшитую бледными шелками тюбетейку, подаренную мне самим Сейфи, главой крымских контрабандистов, за мои рассказы о далекой Москве. Эту тюбетейку вышивала жена Сейфи — Гюлькиз, что по-русски значит «девушка-роза». О ней Сейфи говорил словами, которые могут сравниться только с напевностью библейской «Песни Песней»… На тюбетейке была вышита нежная роза.
…Когда мы сели в баркас и ветер надул парус, Востров посмотрел на- меня тяжелым стальным взглядом.
— Так, значит… Турок тебе дороже меня. Так и запишем…
— Чего ты, Востров?
— Для меня позор, а ты с ним всю ночь, как с другом, говорил.
— Он и друг мне.
— Врешь! Не может контрабандист другом быть хоть на минуту. Контрабандист советскую власть подрывает, для меня он — преступник.
— Чего же ты не арестовал его?
— Не было законных оснований. Теперь — закон.
В Судаке на пляже шевелились голые курортники. Я выскочил на берег, такой мягкий, что он словно заплясал подо мною, и с грустью поглядел на море. Востров, не прощаясь, ушел с красноармейцами.
Небо было, как раковина, — розоватое и нежное. Мне показалось, что вдали я вижу парус «Двух Друзей»..
В следующем номере «Всемирного Следопыта» будет напечатан второй рассказ Георгия Гайдовского из серии «Черноморские контрабандисты» —
«ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ».
В. Белоусов
УЩЕЛЬЕ БОЛЬШОГО ДРАКОНА
Колониальный рассказ
Рисунки худ. А. Шпир
Рассказ удостоен премии на литературном конкурсе «Всем. Следопыта» (1926 г.)
Мкюнг-Баа провозгласил борьбу против французов! Мюонг-Баа собрал боевые дружины в лесах Зеленой реки!
Этой вестью, как наводнением после ливня, была охвачена вся Тмерия, и имя Мюонг-Баа было на языках всех тмерийцев от мала до велика. Наконец-то нашелся человек, который отомстит этим жалким злым людям, приплывшим сюда из-за далеких морей, за все обиды, за все раны, нанесенные ими тмерийцам!
Мюонг-Баа будет бороться до конца, — до тех пор, пока последний французский насильник не убежит, избитый, из Тмерии; до тех пор, пока не останется к западу от Тринганоких гор ни одного человека с белым лицом и с черной душой!..