Караван теперь двигался на север, надеясь под 43° сев. широты нащупать первые ответвления Янгы-дарьи. Пустыня принимала все более безжизненный характер. При малейшем дуновении ветерка подковообразные барханы дымились песчаными струйками и осевами, образуя на подветренной стороне причудливые отвороты, навесы и раструбы. Дорога шла вдоль линии колодцев, в направлении на Букан. Справа ныряли за горизонт отроги Тамды-тау. Налево круглилась горящая бескрайность песков. Казалось, в этих местах нет места жизни. Но это было не так.
Дней через шесть пути отряд добрался до урочища Мын-булак. Это была ложбина, которая узкой косой вклинивалась в пески с востока. Тут нашлось достаточно воды, виднелись серо-зеленые пятна растительности. Этот отрог тощих междугорных пастбищ Тамды-тау и Букан-тау давал желанную передышку на огненном пути. Кравков задержал здесь караван на лишние сутки и усердно обследовал этот чахлый лог. Но в день отправления отряд неожиданно был задержан в урочище Мын-булак еще на целые полдня.
В этот день, проснувшись рано, Андрей Кравков был смущен мутным пятном, которое появилось на западе. Он поднялся на соседний холм и стал разглядывать его в бинокль. Пятно быстро росло вширь и вверх. Кравков явственно различал теперь туманные взметы песка на горизонте. У него шевельнулась опасливая мысль о песчаной буре. Но в воздухе не было решительно никаких признаков ее приближения. Кроме того, Кравков знал, что обычно бури приходят здесь с севера или северовостока. Песчаное облако надвигалось прямо на Мын-булак. Через несколько минут Кравков разглядел черную кайму в основании облака. А еще через мгновение он понял, что эта темная полоса была живая. Что это? Орда конных кочевников или скопище диких животных? И Кравков настороженно впился глазами в пески.
Надвигалось что-то невиданное. Со скоростью ветра неслось оно к урочищу. Послышалось глухое нарастающее гудение, как будто далеко в горах сорвался гигантский оползень. Поперечник каймы вытягивался в несколько километров. Казалось, вот-вот налетит в ложбину эта буря живых тел и смоет без следа пятнышко лагеря. Но ураган чуть повернул вправо и понесся вдоль южного берега лощины, И в ту же минуту среди рваных взметов пыли Кравков разглядел несметное скопище антилоп.
Все спутники, кроме Беликова, подбежали к Кравкову и тоже замерли перед величественным зрелищем. Это была стихия. Не меньше десяти тысяч красивейших животных распласталось в стремительном беге. Казалось, что окрестности сотрясались от этого массового напряжения. В лощине стоял упругий гул, будто в тысячи подушек били палками. Лохматые вихры песка вставали до неба и висели над этой стремительной лавиной.
Антилопы, очевидно, переселялись от приаральских озер на пастбища Букан-тау. Умные животные инстинктом шли на урочище Мын-булак, чтобы по этой растительной косе добраться до горных долин. И только присутствие людей заставило их вначале пройти в полукилометре сбоку.
Кравков и его отряд несколько минут стояли, как зачарованные. Чтобы не нарушить зрелища, трепетавших собак держали на сворках. Наконец, толща тел начала редеть и оборвалась отставшими группами и одиночками, которые вытягивались в струну, чтобы догнать передних. А голова стада уже спускалась в лощину — километрах в двух ниже лагеря.
Когда серо-желтый лоскут тел растаял на востоке, Кравков велел собираться в путь. А сам, присев на холме, записывал о сделанных наблюдениях. Через некоторое время к нему подошел Курбан-бай— проводник — с жалобой:
— Маладой парень Валодя ни вставал, ни собирал палатку. Валодя брыкался, когда мы тянул нога.
Кравков недоверчиво поднял голову, но, увидя искреннюю растерянность киргиза и, дорожа временем, резко приказал:
— Кто через десять минут не будет готов, тот будет оставлен на месте. Так и передай!
Но угроза не помогла — Беликов продолжал валяться. Сдвинув брови, медлительно-взбешенно Андрей Кравков поднялся на ноги и пошел к лагерю, на ходу вынимая наган. Пришла ему суровая минута спросить своего юного спутника: куда он пойдет — вперед, с ними, или останется здесь навсегда? Срыву он выхватил закрепленные колышки у палатки и отдернул одно полотнище. Но жестокое слово, клокотавшее в его груди и сверкавшее в глазах, застряло в глотке.