Только два из её воспоминаний были страшными. Однажды в лесу, рядом с деревней, завелась бешеная лиса и укусила бедного телёнка. Ещё был случай, когда пастух с большим трудом защитился и спас свою лошадь от напавшего на него бешеного енота.
Летом она пасла деревенское стадо, ездила верхом на лошади, помогала отцу копнить сено, собирала ягоды и грибы, доила корову, окучивала картофель, полола грядки, поливала всевозможную огородную растительность, а осенью, зимой и весной училась в Москве. Красная площадь, Третьяковка, Ленинская библиотека, Воробьёвы горы… Все эти чудеса с младенчества манили её, и она с первого класса училась с неистовым упорством и старанием, а в свой черёд почти по-ломоносовски «пришла» в столичный вуз из далёкой, никому не известной деревеньки.
Её комната в общежитии, казалось, всегда была на солнечной стороне. Для каждого входящего туда даже в пасмурную погоду находился тёплый лучик. Проголодавшемуся – пирожок и чашка чая. Отставшему в учёбе – репетиторская подгонка. Удручённому житейской проблемой – ободряющий дельный совет. Отказываясь от благодарностей, она внушала сокурсникам, что просто передала эстафету, как в песне: «Адресованная другу ходит песенка по кругу, потому что круглая Земля».
29 марта занятий в её группе не было, и она решила с утра съездить в Ленинку, а потом сходить к храму Христа Спасителя. У неё была одна самая заветная и наивная молитва, состоящая из слов, произнесённых мальчиком Никитой в платоновском рассказе: «Чтобы все были живыми…» Стоя где-нибудь в неприметном уголке, она шептала эти слова, и ей искренне казалось, что дядя Иисус её слышит. Потом дальше – по Гоголевскому бульвару, погутарить с сидящим в лодке дядей Мишей, напоминавшим ей родного дедушку, мысленно погладить по загривкам плывущих коней, таких же, как у неё в деревне… В этот день она доехала только до «Парка культуры»…
Я живу недалеко от места работы и хожу туда пешком. Придя, узнал о взрывах в метро. На следующий день у меня был семинар в её группе. Мой взгляд невольно больно наткнулся на пустующее место за столом, за которым обычно сидела она, и мне вдруг отчётливо послышался откуда-то издалека её мелодичный солнечный голос: «Не плачь…»
Ловец жемчуга
Ночь, грозовой тучей подкараулив на донышке выпитого залпом дня, окунает с головой в мазут темноты, зловеще мажущей светлые дневные ориентиры паническим страхом человеческой бренности, и глушит, как беспомощного малька, динамитом тишины… Влажнеет сухмень глаз, и реальность размывается нахлынувшими воспоминаниями, похожими на тающие ледяные торосы слёз. Больно. Будто и не вода то солёная, а стальные лемехи плуга вспахивают щёки. Недоступный постороннему догляду слезоворот отламывает глыбины от крутого берега памяти, несёт их в самую стремнину, ненасытно обцеловывая, глотая наспех комками, силясь ухватиться стекающими волнами-руками за неудержимо утрачиваемую, но продолжающую манить неосязаемую твердь желанного и недосягаемого счастья…
Но тёплая струя сородительствования извлекает эгоцентричную обособленность из холодной протоки потерянности и безнадёжности, возвращает к истокам до Явственности, растворяет в ней и простирается непреходящей Сущностью, рассыпающейся калейдоскопическими фейерверками растение-зверо-людских субстанций в меняющихся формах и разноликих сочетаниях… Потрясённое запредельно блаженным состоянием нераздельной сопричастности ко всей бесчисленной тварности бестелесное естество возрождается непреодолимым желанием выразить и запечатлеть узоры Бытия в Слове, и почти тут же просыпаешься от толчка-озарения зачинающейся рассветной брежи. Усилием воли выныриваешь из бездны, подобно подводному вскрывателю раковин – искателю жемчуга. Наспех ополаскиваешь вернувшееся лицо. Берёшь в руки гусиное перо, ручку или прикасаешься к клавиатуре компьютера, торопясь по свежим следам успеть перенести на бумагу или монитор ещё не исчезнувшие, но уже ускользающие при дневном свете отголоски, блики, очертания выуженной из ночного универсума жемчужины…