Слово маме
Из-за меня ты вновь лишилась сна,
Себе на плечи мой взвалила гнёт.
Тобой, я знаю, буду прощена,
Кто, как ни ты, всегда меня поймёт.
Не будем сны разгадывать твои –
В них морок лишь, навеянный весной.
Все те слова, что нам важны двоим,
Смогу ль бумаге передать пустой?
Ты и без писем видишь всё насквозь:
В обычной телефонной болтовне:
«Дитя моё, скажи мне, что стряслось?» –
Внезапно спросишь, вынув душу мне.
Ой, мама, не скажу я, как дела –
Я только-только обучаюсь жить…
Я сбилась с нот, напев оборвала –
Меняется мелодия души.
Перевод Светланы Чураевой
Поздняя осень – поздняя совесть
Поздняя осень – поздняя совесть
Спецпроекты ЛГ / Многоязыкая лира России / Поэзия Башкирии
Теги: Сергей Янаки , поэзия
Сергей Янаки
Родился в 1952 году в Уфе, здесь же окончил энергетический техникум, работал во Владивостоке и Красноярске, служил радиотелеграфистом на Алтае, инженер-связист. Поэт, переводчик, член Союза писателей РБ и РФ. Лауреат журнала «Бельские просторы» в номинации «Перевод» за 2007 год. Один из авторов антологии «Современная литература народов России. Поэзия». Публикуется в региональных СМИ, коллективных сборниках и альманахах, автор книги стихов «Моё язычество».
Колодец
Был колодец мой стар и глубок…
Я умру, обо мне так не скажут.
Невысок будет мой бугорок.
Невеликой потеря-пропажа…
Захотелось напиться воды.
Да такой – обжигающей губы!
Мне ль пугаться ночной темноты?..
Мне ль страшиться колодезной глуби?..
Ветка охнет, согнётся в дугу,
И антоновка катится в ноги...
Месяц-мельник просыпал муку
На просёлочной зыбкой дороге.
Надо мною кружит мотылёк.
Старый сад зарастает пыреем.
Догорает в окне уголёк.
Догорит – и расплачется ревень.
Вот уже зачерпнул я воды.
Вот уже отнимаются руки.
И серебряный шелест звезды
Мне в знакомом послышался звуке.
Оттого-то и стало светло
И отпрянула тень от сарая…
Оттого-то мне так тяжело,
Что верёвка в ладони – пустая…
Я достану ведро поутру.
В донном иле – ведёрное донце.
Покосился берёзовый сруб.
И вода утекла из колодца.
Потому и хожу сам не свой.
Потому и ночами не спится.
Не испил я воды со звездой.
И другой мне водой не напиться.
Корчевье
Сила есть ещё во мне, я по пню – с размаху!
Разорвалась на спине потная рубаха.
Комары звенят в ушах, пересохла глотка.
Развернулась грудь-душа сдуру и в охотку.
Прёт, что мерин, напролом, только стонет шкворень,
И сверкает топором в гибельном задоре.
Взмах – ценою по рублю!.. Как в бредовой хвори,
Я рублю, рублю, рублю…
Под собою корень.
Мальчик
Мальчик плачет. Беззвучно. Всерьёз.
По-мужски. Чтоб никто не увидел
Ненароком отчаянных слёз.
Кто-то мальчика больно обидел.
Он карабкается на откос
По сыпучей мазутной щебёнке.
Он не знает, что мир не дорос
До единой слезинки ребёнка.
Поезд сбился с галопа на шаг –
Не покорный узде иноходец, –
Но седлает его кое-как
Неосёдлый, беспечный народец.
Конь стальной, вороной – хоть куда! –
Не впервой ему спорить с Бореем.
Вот и тянет мальчишку туда,
Где глаза высыхают скорее.
«Мытарь»
Стоит мужик, свой срам прикрыл
Одной рукой, в другой – обмылок,
И сам Архангел Гавриил
Крыла расчёской трёт затылок.
«Глаза-то – мать честна! – глаза...
Ну, что за притча? – вот бодяга…
Хоть Михаил бы подсказал,
Куда мне с этим доходягой...
Его по совести бы – в ад…
Так он видал того почище.
А в рай?.. – негоже обижать:
В раю такому – скукотища.
Вернуть назад? Отсель – туда
Не добредёт, откуда силы…
Беда, ох, Господи, беда…
Как зачастили из России».
Поэту
Не убоишься брани,
Отвергнешь рабский кнут –
Тебе господский пряник
Печатный подадут.
Ему цена – копейка,
Такая же, как жизнь.
И шепчет плеть-злодейка:
«А ну-ка, откажись!»
Михайловский мужик