... Идёт второй месяц моего одиночества. Поблекло первоначальное чувство свободы. Если раньше дольше оставалась на работе, любила быть среди людей и даже засиживалась там вечерами, теперь, наоборот, неудержимо тянуло домой. Не спеша хожу по квартире и до блеска натираю и без того чистую мебель, посуду. К телевизору не хочу даже прикасаться. На звонки не отвечаю. Ничего не готовлю, можно сказать, дома и не питаюсь. Похудела так, что девчата на работе стали приставать: «Вы так постройнели, Гулия Булатовна, на какой сидите диете?» Откуда же им знать о моём состоянии? Ведь никто даже не догадывается, даже соседи. А гордость не позволяет мне поделиться с кем-нибудь, пожаловаться, показать себя жалкой и несчастной.
В последнее время всё чаще вспоминаю мужа. Хотя... он теперь и не муж мне. Ба! А к кому, интересно, он ушёл? Что за женщина? Ведь до этого я даже не задумывалась над этим. И не собираюсь... Всё та же проклятая гордость, пропади она пропадом!
Занесла с балкона картонные коробки, доверху заполненные старыми фотоальбомами. Захотелось посмотреть снимки, где мы ещё молодые и вместе с Саматом. Смотрю. Разглядываю и диву даюсь – какими же мы были красивыми! Вот наша свадьба, это после рождения первенца... Здесь Самат с сыном, а тут – с дочкой на руках... А на этой... На этой... он обнимает меня...
И тут рушится одна из стен каменной крепости, что я возвела вокруг своей души, чтобы держать в тисках бушующие в ней страсти, и вместе с потоками слёз они вырываются на волю. Я падаю поверх рассыпанных по полу карточек, выскользнувших из альбома, и реву в голос...
Бережно храню вещи, оставшиеся от мужа: мягкие тапочки, одежду, не уместившуюся в сумке, журналы «Охота». Если раньше толком не разговаривала даже с самим мужем, то теперь беседую с его вещами:
– Привет, – обращаюсь к его тапочкам, вернувшись с работы.
– Соскучились? – спрашиваю, подойдя к ним между делом. Иногда, как ненормальная, прижимаю их к груди и начинаю говорить нараспев, – я тоже соскучилась, очень-очень.
Вечерами ложусь в просторную холодную постель и предаюсь бесконечным раздумьям. Сон не идёт. Хочу почувствовать тепло широкой спины, горячее дыхание мужа, которого когда-то отталкивала от себя со словами: «Разлёгся на всю кровать! Убери ноги! Не клади на меня руку – жарко». Но... руки нащупывают только холодную подушку, сиротливо притулившуюся рядом.
Не проходит ни дня, ни часа, когда бы я себя не ругала. Выговариваю за гордость и самолюбие, суровость и равнодушие. Корю себя за то, что не встречала мужа с улыбкой после напряжённой рабочей смены, не уделяла ему должного внимания, всегда ставила свои желания на первый план, никогда не шла на уступки, не дарила ему любовь и ласку, словом, относилась к нему, как к предмету мебели, и ещё за бог знает какие грехи. «Так тебе и надо! Раз не почитала мужа! Не оценила доброту человека, который столько лет верно служил тебе, любил и оберегал! Вот и старей теперь в одиночестве! Иди, объясняй детям, родным!» В такие минуты я была самой несчастной, самой жалкой из женщин на всём белом свете.
...Когда исполнилось 2 месяца 9 дней и 8 часов моего одиночества, в выходной день позвонили в мою дверь. Никого не хотелось видеть, разговаривать, поэтому я продолжала лежать бесцельно разглядывая потолок. Не дождавшись ответа на настойчивые звонки, непрошеный гость начал звякать замком, пытаясь открыть или взломать его. «Ужас! Неужели воры?!» Быстро вскочила, схватила скалку, готовясь к атаке... В это время дверь отворилась и на пороге появился... муж... ой, нет – Самат... Забыв опустить занесённое вверх оружие, я застыла, уставившись в лицо дорогого, родного человека, который своим исчезновением за два месяца показал мне все ценности, которые я не сумела понять за двадцать лет жизни, вразумил через печаль и раскаяние. Измученный, похудевший, почерневший, постаревший, бедненький мой! Острым взглядом замечаю также грязь на воротнике и рукавах рубашки, пятна на брюках, давно нечищенные ботинки. А больше всего поразил моё сердце умоляющий взгляд его сиротливых глаз.
Вошёл. Вошёл и присел на тот самый табурет у двери, на котором, словно оглушённая, часто и надолго застывала я.
– Ты прости меня, пожалуйста... Ради детей... Оказывается, я не могу жить без тебя... Никто не может заменить тебя. Хоть убей, но прими меня назад, – сказал он отрывисто.
Я ничего не ответила. Только постояла немного, глядя на него, потом принесла и положила к его ногам те самые тапочки, которые за эти два месяца стали для меня чем-то одушевлённым. Затем ушла на кухню чистить картошку – ведь муж вернулся, надо приготовить поесть.