— А может, его человек верный — код этот сбил, потом? И, может, даже знал ты, сынок, этого человека?…
Цахилганов напряг память — и утонул в ней, будто в ночной воде. В которой не видно ни зги.
— Хотя — нет, — бубнил старик. — До сего часа ты его не знаешь и знать не можешь,
где тебе…
Ну, пошёл петлять, старичище.
— Вот, ищут по сю пору: где приказ по автоматической ликвидации нарушен был, — продолжал Патрикеич неохотно. — На центральном пункте одна-то лампочка в Москве — не мигнула, вроде. При самоликвидации системы…
— Какой такой системы?
Старик вопроса будто не услышал, а продолжал уводить Цахилганова от прямого ответа куда-то в сторону,
— старый — энкавэдэшный — трёхглазый — хрыч.
— …Только не обнаружится она, лаборатория эта невзорванная с секретными-то открытиями, до нужного часа! Если и уцелела такая. Обнаружилась бы если — тогда и стрелять бы в них, в нынешних-то врагов родного народа и страны, не понадобилось! Тайная чистка — она ведь быстро бы прошла. Незаметно. Такая чистка чистая по всей земле, что — ууууу!.. Смотря, конечно, в какие руки попадёт лаборатория. А может, и ни в чьи она не попадёт! Там видно будет.
— Так, система-то как называлась? Ты знал? Или нет? Что ты тянешь кота за хвост? Ну, понагнал туману…
Старик снова затомился.
— Система? — вдруг встрепенулся он. — Это которая? А, ну да,
— по — разработке — неуловимых — способов — и — средств — против — врагов — страны — по — научному — использованию — природных — явлений — в — целях — государственной — безопасности — на — молекулярном — уровне — и — на — уровне — геокосмическом —
была тогда вроде… система одна, которая в устном только обиходе и обозначалась. Та ли, не та ли? Кто ж её знает… Забыл, калёно железо! Начисто забыл. Я — кто? Страж, да и всё!
Вечный страж я, недрёманное око. Так ведь ты меня обзывал, отпрыск?..
И тут присутствие старика в палате стало ослабевать, истаивать, пропадать. Зато шумы иных миров возникли и усилились непомерно.
Они, похожие на радиопомехи,
заполнили треском
всё пространство.
Однако вскоре, сквозь шум, начал пробиваться удалённый, тусклый голос Патрикеича:
— «Ослябя», что ли? Так, вроде, систему сам товарищ Сталин назвал, ещё при проектировании. А вообще-то — не помню я… «Особо Секретные Лаборатории Ядер и Биогеокосмических Явлений»… Слыхал ты словцо такое от главного начальника моего — от батюшки-то? От Константин Константиныча Цахилганова? «Ослябя»?.. То-то, что нет… Эх, вы — «Чижевский! Чижевский!». А что, разве он один у нас, такой-то, сидел? А по всем-то лагерям сколько их находилось? И Чижевских, и Войно-Ясенецких, и других, имён своих не оставивших? Мы их собирали в кучку, мыслителей. Охраняли. Их дело было — работать, а наше…
— Железным жезлом их пасти,
— от — греха — учёной — гордыни — избавляя — всегда-то — препятствующей — в — продвижении — человека — к — истине —
слыхали мы про ваши благодеянья. Как же-с, понимаем, не прид-урки, — смеялся Цахилганов.
— Урки — не урки, а лагерная пыль — она много толкового придумала, перед тем, как развеяться на караганских-то наших ветрах…
Цахилганов задумался. И кивнул печально:
— Да, скоро опять пойдут они гулять над степью — чёрные, неспокойные пыльные смерчи. А вот белые световые столбы мученичества, восходящие, будто бы, к небу — эти не видны ни мне, ни тебе, Патрикеич… Отчего это в Карагане пространство так аукается с душой,
а душа — с пространством?
Здесь…
— в — самом — центре — Евразии — где — умирает — Любовь —
будто попадаешь в сильнейшие вибрации Вселенной? А?.. Магнитные вихри информации разгулялись отчего-то, спасу нет… А глаза-то у меня, и в самом деле, нехороши. Режет что-то глаза, и всё тут…
У сына полковника Цахилганова.
Словно от невидимой пыли.
— Дула, где ты? Что притих, железная тяпка?
Старик, кажется, заплакал где-то вдалеке
— от — сложного — своего — и — великого — чувства —
потому что долгое время ничего,
кроме слабых всхлипов,
не раздавалось в палате.
— …Нет, не понять никому, через что мы с товарищем полковником Цахилгановым прошли! — решительно выдохнул Дула Патрикеич. — Ты думаешь, почему ему генерала не присвоили, Константин Константинычу? Может, по причине высшей государственной верности — в звании твоему отцу отказали!.. А это, сынок, заслужить надо, такой отказ. Он выше любого ордена — отказ-то такой…
— Бред! Бред. Всё — бред! — решительно замотал головой Цахилганов. — Солнце безумствует. Солнце безумствует. Да: не искусственное — живое Солнце. Настоящее. Оно… бунтует.
— Только то, что слыхал ты, забыл ты уже! — спохватившись, трусливо принялся внушать Патрикеич откуда-то издали. — Забыл! Не знаешь ты ничего.
— Ещё такого знания мне не хватало! Бредового, странного, непрочного и… прочего…
Прочь его… Прочь его…
— Вот и правильно. И ладно. Пока здесь точку поставим. А там уж… Да, большая работа впереди предполагается, калёно железо, — забормотал Дула Патрикеич, находясь в своём глубоком, будто колодец, стариковском предчувствии. — Ууууу, прополка пойдёт… Бурьяну-то сколько наросло. Всё живое бурьян забил! Напрочь. Так, что и здоровый побег иной испаскудится, искривится, как последняя сволочь, чтобы прорасти ему сквозь это непотребство. Возможности никакой уже нету ему, считай, расти — здоровому…
Теперь они мирно помолчали вдвоём.
— Патрикеич? Лет-то тебе сколько?
— А что такое?.. — обиделся старик. — Сколько лет есть, все мои… Раньше время в могилку никто не спрыгнет. Хочешь — не хочешь, а — живи! Если надо это зачем-то. А что такое?!.
Впрочем, задиристый тон Патрикеича тут же сменился на самый унылый.
— Приказа мне такого — помереть — Константин Константиныч Цахилганов не оставил, — расслабленно пожаловался вдруг старик и всхлипнул. — Сам на тот свет ушёл досрочно, калёно железо, а меня без приказа, одного, на свете оставил: справляйся, как знаешь… Вот я и живу. Потому как кругом шешнадцать — не бывает… И ты — живи! Разбирайся. А то давно устал я. В одиночку-то кумекать. Замучился я знанье это терпеть, без всякого нужного примененья. А передать сведенье наше кому попало − не могу: права такого не имею… Скорей разбирайся: время пришло. Торопись ты, пока я… Я ведь тоже — не железный! Устал…
Побуждает — Цахилганова — старик — к — чему-то — побуждает — а — к — какому — действию — непонятно.
Дула бубнил ещё что-то, временами — несуразное:
— …А я, старый пень, всё не понимал, отчего сынок-то у Константин Константиныча так поздно народился? А оно — вон для чего: для нужного часа, когда сроки выйдут… Только тяжко мне это знанье на себе в особо секретном режиме по жизни волочь,
пока сынок его беспутный умом доспеет,
тяжко — одному. А переложить не на кого… Пока знанье это в надёжные руки не передам, нельзя мне помереть. Как колдуну какому-нибудь — нельзя… Только рук надёжных всё нет и нет, а твои пока что никуда не годны… Самая важная работа моя, она у меня вся впереди! Хочешь — верь, хочешь — не верь, только без помощника,
— без — электронщика — значит —
мне туда идти никак невозможно. Вот!
— Зарапортовался ты, Патрикеич. Ахинею понёс… А откуда ты со мной говоришь? Из Раздолинки, что ли?
— А то! — гордо ответствовал старик. — Мне с рабочего места без дела двигаться нельзя. Мой пост — он тут. Пожизненный, калёно железо.
Что ж, всегда было дел невпроворот у служаки Патрикеича — ууууу, много. Даже у Патрикеича, оказавшегося на пенсии. На временной пенсии. Ибо Дула Патрикеич — вечен. Потому как не имеет он права — покинуть землю без приказа начальства.