скоро — в — эту — блестящую — мокрую — степь —
и ему, Цахилганову, тоже…
Всех поглотит, рано или поздно,
вечная обветренная степь,
поросшая прежде только серебристым ковылём
и нежной терпкой полынью,
а теперь — караганником;
кустарником, стебли которого вытягивают из многострадальной этой земли лишь траурные — скорбные соки.
Земля сомкнётся над каждым, как смыкается вода. Над жертвой и палачом, одна и та же земля –
сомкнётся — бесследно — над — Любовью — над — ним — когда — нибудь…
А город, в который он так рвался для душевного отдохновения, — он только для живых, думал Цахилганов в палате. И скоро, скоро, в нём будут жить
совсем другие люди,
не помнящие о прежних…
Отсюда Караган —
с его толстостенными домами, о стены которых всё время бьётся упрямый, сильный, видимый ветер,
город —
с веретёнами неспокойных тополей вдоль шершавых тротуаров, с пожизненно угрюмыми прохожими,
не виден.
Хоть и крепкий он, построенный ссыльными под конвоем, но и в нём пребыванье каждого — временное, как на вокзале.
Надо — же — везде — пребыванье — человека — временное — но — почему-то — об — этом — не — помнишь — когда — живёт — и — улыбается — и — смеётся — и — плачет — и — ждёт — тебя — Любовь — а — когда — этого — нет — душа — только — зябнет — на — вечном — вокзальном — сквозняке — и — не — радуется — тому — что — она — вечная…
— Вы просили ваш телевизор принести. Вот вам!
— Благодарю, Мария. А кто отломил ему рог?
Мария топчется на пороге:
— Там, в прозекторской, с двумя рогами стоял, работал. А тут… Извините. Ну, может, ввинтите как-нибудь? Если вы по рогам мастер, конечно.
— Мастер. Именно по рогам. Бо-о-ольшой мастер!.. Как, впрочем, и по копытам… Ввинчу. Уж непременно, Мария. Потому что ро2 га должно быть два! У телевизора,
как у всякой порядочной нечисти…
Ящичек включился сразу: человеческий самец и самка влажно елозили по губам губами, чавкая и чмокая,
— ну — свиньи — и — свиньи —
но вот самец изловчился и втянул в рот женское лицо едва не до бровей. В резком приступе отвращенья Цахилганов стукнул по ящичку кулаком:
— Тошно! Изыди… Вампирят, сволочи.
Изображенье вздрогнуло от удара, зарябило, а звук сбился на шорох, шум, шелест,
словно экран заносила эфирная пыльная буря.
И тут пыль, опять…
Боже, отчего же, отчего так мучит Цахилганова, совсем не причастного к репрессиям, этот страх — слепящий, иссушающий, колючий страх перед чёрной пылью Карагана? Перед летающим по ветру, бьющимся в стёкла окон, прахом?
Неужто вправду мы наследуем грехи вместе с группой крови и несём их в себе вечно, не находя покоя?
Наконец он нашёл нужную кнопку.
И всё стихло…
Уж лучше смотреть в экран окна.
Своих больных город отодвинул на самый край — больничные корпуса глядят туда, где небо, степь и кромка далёкого горизонта,
и обширные, на многие километры,
провалы от брошенных шахт.
А умершим город оставил одну только степь, с её тремя городскими кладбищами за дальними террикониками.
Выходит, для успокоенья Цахилганов спешил — туда? В Караган мёртвых? Воистину, спешащий спешит к могиле…
И дальше, чем мёртвых, город отодвинул от себя полумёртвых-полуживых, огородив их колючей проволокой, как зверей. Тех, кого называют уголовниками. Не пропадать же было совсем лагерям, оставшимся после политзаключённых…
Но летучий, тревожный прах погибших. Куда от него деваться сыну полковника Цахилганова? Куда?!.
— Невиновных держали там, как зверей, подлежащих усиленной дрессировке, — принялся бубнить своё Цахилганов Внешний, будто сомнамбула. — А не поддающихся исправленью убивали.
— Как, право, просто всё в нашем государстве! Как незамысловато!
— Точно так же, как и в любом другом, где убийство непослушных может быть изощрённей и потому незаметней.
— Кто спорит… — развёл руками Цахилганов.
Да, Караган — столица неволи, набитая когда-то привезёнными под конвоем людьми до предела. Потом в тюремных бараках стало много просторней, ибо жизни невольников сгорали в шахтах быстро,
— до — угольной — черноты — а — добытая — окаменевшая — чернота — сгорала — тоже — но — в — топках — наверху…
И туда, в лагеря, переименованные в колонии, стали загонять урок, а также шофёров, кассиров, колхозников — по весьма сомнительным обвинениям и приговорам, и это был новый резерв для работы в шахтах…
А одну бывшую зону отвели под штрафбат –
под — беспощадный — знаменитый — евроазиатский — штрафбат — Спасский!..
Навязчивые мысли-мстительницы. Это Солнце впрессовывает их в башку насильно, возбуждая некие дремлющие центры памяти!
Живое — Солнце — опять — бунтует…
И придётся, кажется, пережить новую вспышку. Цахилганов морщился, потирая виски.
— Подземный рукотворный советский прижизненный ад требовал и забирал всё новые судьбы, силы, знанья, — негромко твердил Внешний, не желая выходить из мысленной колеи. — Там, в шахтах, они обугливались преждевременно, и каменели, и превращались затем в свет, сжигаемый наверху.
И этот свет можно было без особого труда расточать затем на строительство земного коммунистического общего рая.
Хватит же, довольно, хотел закричать Цахилганов.
Уж лучше бы это Солнце погасло совсем!
Однако, зажав уши, он только кивал себе, бормоча:
— Но мы, дети номенклатуры, приватизировали коммунистический рай, поделив его между собой — между сообщниками воровства… Мы украли у трудового народа заработанный им, оплаченный кровью соотечественников коммунизм. Мы разодрали его на куски! Мы завладели, каждый, своим кусочком прижизненного рая! Всё признаю, со всем соглашаюсь. Да пощади ты меня, макрокосм, иначе голова моя треснет, как гнилой орех…
Но — долго — ли — быть — каждому — такому — небольшому — земному — персональному — раю — если — в — чрево — земли — не — загонять — новых — рабов?
Новости!
Пока Барыбин не отобрал телевизор, надо…
— Не включай, — посоветовал ему Внешний, — Поздно! Всё самое главное уже свершилось — всё произошло сегодня за экраном. И это никогда не попадёт в газеты… Только что на острове Мальта международные Хозяева планеты согласились с необходимостью создания международных концентрационных лагерей для инакомыслящих, — добавил он хладнокровно. — Начнут с террористов, в порядке борьбы с международной общей угрозой, а там — очередь за мыслителями. И…
— всякий — бунт — и — даже — тихий — ропот — станут — невозможными.
— Ты хочешь сказать, что знаешь теперь больше меня? — недоверчиво косился Цахилганов в сторону зеркала.
— Но ведь и ты знаешь, что это — самый дешёвый способ наживы: лагерный капитализм. Дешевле этого, как показало строительство лагерного коммунизма, ничего не бывает. Великий эксперимент Троцкого, апробированный на просторах красной России, ныне переходит в свою новую, глобальную фазу, уже без прежних лживых догм —
они отпали за ненадобностью.
— Значит, апокалипсис…
— Именно. И ты, ты назван в этом международном совещании автором идеи международного лагерного капитализма,
— к чести Митьки Рудого, который мог бы присвоить себе идею целиком, заметь —
и это новая эра на земле. Короткая.