Жилище, как и государство, не должно превращаться в проходной двор, иначе оно будет разгромлено и загажено чужаками. Какая же это банальная наука…
Отец ответил голосом человека,
умеющего просыпаться мгновенно:
— Никогда не путай мои дела и твои. Развёл бардак — выпутывайся.
— …Мне что, в милицию звонить?!.
— Решай сам.
— Ну, л-ладно, — с угрозой выдавил Цахилганов-младший. — Усвоил. Мои дела отныне тебя не касаются.
Он зло наводил порядок, орудуя веником и совком.
— Бросил. В трудный час. Ладно, ладно… Вспомнишь ты скоро, что я твой сын. Очень скоро вспомнишь, предок. Только поздно будет…
С тех пор в отремонтированную заново квартиру стали допускаться лишь избранные. Редко — Барыбин, часто — переставший дуться Сашка Самохвалов.
Да, теперь заходили только они,
учившиеся не в Политехе, а в Медицинском,
прежде чем один стал — реаниматором,
а другой — прозектором.
Заходили совсем с иными девушками…
Цахилганов толкнул дверь в ординаторскую. Наполовину пегий, наполовину седой, Барыбин сидел спиной к нему, возле настольной лампы, тяжело навалившись на стол, и что-то быстро записывал на разлинованных карандашом листах. Полупридушенная ручка, утопающая в его лапище, жалко синела покусаннным торчащим колпачком.
— Сейчас, — рассеянно оглянулся он. — Располагайся. Можешь подремать, пока я…
Кивнув, Цахилганов тяжело плюхнулся на изодранный диван. Бывшая мебель, прошлый друг, полинявшая юность: всё — тут…
Отец не захотел понять также, что джаз-рок — это искусство, и денег на хорошую жизнь не давал сыну принципиально…
Тогда Цахилганов умудрился что-то продать из своей хорошей одежды, съездить на каникулах в Москву и перезнакомиться с тамошними меломанами, у которых — вот, везенье! — высоко ценилась азиатская анаша.
— Да этой конопли у нас в Карагане — как грязи!..
Вскоре Цахилганов уже привозил из Москвы чемоданы фирменных заграничных тряпок, целые короба пластинок, редчайшие магнитофонные записи и дорогую аппаратуру. А в квартире его появлялось постепенно всё, о чём он мечтал…
Знал ли стареющий отец об этом? Вряд ли.
На восприятие огорчающего знания нужны силы. И слабеющий человек отгораживается от него, пережигающего в нём остатки жизненного энзэ…
Только однажды утром, когда сын заночевал у родителей, Константин Константиныч, словно невзначай, принялся внятно зачитывать над чашкой кофе статью уголовного Кодекса о маньчжурской конопле и опийном маке.
— Ну, употреблять это я, точно, не собираюсь, — искренне отвечал отцу завтракающий сын. — Разве я похож на дурака? Ширяться, жениться, размножаться — убыточное дело… А не кажется ли тебе, отец, что власть денег посильнее будет, чем власть Народного комиссариата внутренних дел? А? И надёжней всего на свете — их власть. Не ваша…
Отец уставился на него глазами колючими,
но уже подёрнутыми осенней сизой пеленой —
и похожими оттого на шишки переспевших репьёв.
— Я гораздо умней, чем ты думаешь! — злорадно толковал теперь набирающий силу Цахилганов ослабевающему своему отцу, поигрывая чайной ложкой. — Мы практичнее вас, а вы всё никак этого не поймёте. Вбили себе в головы, что мы — только раздолбаи… Вот в чём кроется роковая ошибка вашего фанатичного поколения: вы плохо разобрались в нас! Недооценили.
— Дело совсем в другом, — равнодушно ответил отец, развернувшись к окну. Усмехаясь, он отодвигал тюлевую штору.
— Там, — показал он в сторону степной речки, — сейчас разливается Нура. К зиме она неизбежно сковывается льдом. Так и общество. На смену расслабленью приходит сжатие. Оно придёт опять.
Надо же, кажется, старик пугал его…
— И нас, сильно расслабившихся, поставит к стенке, хочешь сказать? Это сжавшееся время? — небрежно болтал в стакане ложкой сын.
— Нет. Оно поставит не вас. Ставить к стенке будут других. С вашей подачи. Вы! Вы, запачканные, будете вынуждены спасать свои шкуры любой ценой, прежде всех прочих, потому что вы… не чисты.
Что это с предком? Не чисты, грязны… Прямо, умывальников начальник. И мочалок командир.
Хотя… мочалками командовать ему поздновато: возраст не тот.
— Про спасение шкур, отец, я не всё понял. Может, пояснишь, для особо тупых?
Шишки репьёв увлажнились отчего-то. Старший Цахилганов испытывал душевное боренье. Однако тонких губ своих не размыкал.
— Ну, что ты имел в виду? — допытывался сын. — Растолкуй подробно,
— дробно — дробно —
сделай милость, уж просвети меня как-нибудь…
насквозь.
И отец пояснил — без особой охоты:
— Тут понимать, собственно, нечего… Когда сжимается, когда ужесточается режим, талантливый, умный, нравственный полагает, что настал его час, что со сволочами будет покончено и теперь он сможет принести пользу стране уже без помех… Вот на чём теряют голову талантливые! Но режим у нас может ужесточаться только путём чисток. Как при Иване Грозном. Как при Тишайшем. Как при Петре и Ленине. Путём вытеснения одних людей другими!.. Так вот: ужесточение — это всегда боевой сигнал для любой дряни, обречённой, казалось бы, на выброс. Это она — активизируется в первую очередь, сплачивается и опережает всех честных: ходит, кляузничает, предаёт, интригует… Интригует против бес-
спорного, сильного конкурента: против таланта. И вот он, бесспорный талант, цвет страны, её интеллектуальное богатство и гордость, оказывается оболганным со всех сторон. Испачканым чужой грязью… Он не участвует в нападении, ибо порядочен! Он не подминает никого. И именно он оказывается вытесненным из жизни…
Цель любых чисток — освободиться от дряни.
Но любая чистка освобождает страну от лучших.
Таков закон нашей жизни. Таков закон нашей истории. И… я устал быть исполнителем
этого вечного
закона.
Отец принялся тереть кадык. Он, морщась, подёргивал шеей и трудно сглатывал, как при удушье.
— …Не забывай: я специалист по изнанке жизни, — бесцветным голосом сообщал он. — Я устал понимать изнанку жизни. Поступай, как хочешь. Но только такие, как ты, остаются в выигрыше всегда,
— то — есть — сволочи — понятно —
для всех остальных ужесточение режима
заканчивается скверно…
— Вот такое, значит, я дерьмо? — приходя в себя, удивился сын.
— Ты любишь грязь, — сказал отец, глядя сквозь него. — Тебе придётся выживать грязным. Я знаю, как выживают грязные…
Они выживают всегда.
— Нет, погоди, отец! А как же тогда государство выходит из таких передряг окрепшим? После неправедных чисток? Если уничтожается всякий раз всё лучшее в нём, то — как?!. Мощь Советского Союза хотя бы чем ты объяснишь, отец? Если ваше Управление зарыло здесь, во рвах, здесь, под железнодорожной насыпью от Акмолы до Балхаша, от Балхаша — до Карагана, четыреста тысяч согнанных, самых порядочных, душ, откуда же тогда — последующая мощь державы, отец?
— Тут действует иной закон. Я, атеист, говорю тебе: всё предопределено заранее: безнравственному
— то — есть — казначею —
быть Иудой,
нравственному — быть распятым…
И это — высший закон: закон движения жизни. Которому мы, атеисты, не подозревая того, служили всю жизнь. И который приводили в исполненье. Я устал от этого… Повышение нравственности в обществе всякий раз покупается кровью невинных…
Я — устал.
— …Ещё бы. Притомились вы! Размах был большой! — вслух сказал сегодняшний Цахилганов умершему отцу с изодранного дивана.