Но умерший отец вдруг ответил ему —
тоже вслух:
— Они побеждают. Такие, как ты. Но побеждают лишь биологически… Духовно же всегда побеждают — жертвы. Последующая государственная мощь поднимается на духовности истреблённых!
— На духовности истреблённых?.. Как это? Отец, ответь, не уходи!..
Реаниматор перестал делать записи
и обернулся на голос.
— Давай-ка, я вколю тебе транквилизатор, — сказал он, помолчав. — Ты влетел всё же в систему бреда.
И, кажется, крепко…
— Зачем? Я уж и без того прикорнул тут у тебя, на диване, — небрежно ответил Цахилганов. — Разговорился даже во сне… От спирта для инъекций я бы не отказался. А сам препарат можешь вкатить себе в….. По блату.
— Какой у нас спирт, — отмахнулся реаниматор. — Не спирт, а слёзы.
— Нет, всё-таки неважные лакеи из бывших воинов, — рассуждал Цахилганов, потягиваясь. — Я про своего Витьку-шофёра! Мартель ведь мог бы в пакет положить? Мартель кордон блю…
Не может он, дубина чеченской войны, упреждать желания хозяина, хоть убей его.
— Странно ты дремлешь, вообще-то. С открытыми глазами… Разогревать придётся.
Барыбин тяжело выбрался из-за стола и поплёлся с алюминиевым чайником куда-то. Ну и быт, покачивал головой Цахилганов. Забыл сказать Витьке про чайник,
чтобы он привёз большой «тефаль»,
— тефаль — тефаль — и — в — судорогах — и — в — гробе — насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь —
всё бы им тут повеселее жилось.
— Где Барыбин? Больной в коме! — прокричала с порога бойкая медсестра,
прибежавшая на стучащих кеглях.
— На кухне, должно быть! Где же ещё? — тоже прокричал Цахилганов в распахнутую дверь.
Там вашему реаниматору самое место.
Медсестра умчалась, не дав оглядеть себя, как следует. Однако стихотворный ритм уже приятно захватил Цахилганова, раскачивая картинки прошлого…
Вместе с чистотой, наведённой в квартире номер тринадцать, произошли в ней и другие, разительные, перемены. Вместо развесёлых воинственных танцующих валькирий —
Вельзе — Вельзе — где — твой — меч —
доступных, как бесплатное обученье, и безоглядных, как ветер, теперь приходили туда студентки строгие и скромные,
— не — даёшь — ты — себя — обнимать — и — какие-то — слушаешь — речи —
знающие хорошие стихи, не выпивающие больше одного бокала вина за вечер, ночующие у себя дома и чинно говорящие «благодарю вас» за малейший пустяк.
О, они были бы скучны, словно диетическая паровая пища для беззубых стариков и язвенников;
они были бы пресны, как политинформации в Политехе, и не интересны никому из парней —
со своими батистовыми носовыми платочками, такими крошечными, что сморкаться в них могли бы лишь куклы при игрушечном насморке —
если б не… «приворотное зелье»!
С этими чистюлями друзья держались исключительно галантно,
— вам — здесь — удобно — ах — осторожно — так — вы — погнёте — свои — ножки — ещё — больше —
и всячески им угождали. Но вот студентки медленно бледнели от этого самого одного бокала…
А придумал всё — шепелявый, но смекалистый Самохвалов! На занятиях по фармакологии Сашка вычислил, затем — испытал наскоро в личной жизни
некий медицинский препарат,
обезболивающий дамские операции, но…
имеющий так же побочное любопытное действие.
Будущий прозектор выпрашивал его у пятидесятилетней аптекарши, своей любовницы, всегда — для «одной несчастной сокурсницы,
попавшей в трудное положение».
Смуглая, как лесной орех, и такая же круглая, аптекарша выдавала препарат с неудовольствием,
— абортарий — у — вас — на — курсе — что — ли —
но брюзжала,
обиженно-разнеженно-напыженно,
лишь для порядка…
Наутро студентки не помнили, что происходило ночью с их бесчувственными телами. Они уходили молча, унося с собою омерзительную боль мышц, мучительное недоуменье и тоску в одинаково мутных зрачках.
Эти ночные занятия двое друзей именовали пышно — балами. Неудобство было только одно —
девушки требовались
каждый раз
новые.
Но они находились и находились, и появлялись откуда-то вечерами…
Однажды Сашке удалось привести на бал даже колеблющегося до той поры Барыбина.
— Всё классно, чувак, — хлопал его по широкой спине Самохвалов. — Не дрейфь! Ну, что ты краснеешь, как свёкла? Они же нам потом и благодарны бывают. Мы избавляем непорочниц от предрассудков. Девицы потом выходят замуж не вслепую, а за тех, кто им подходит!.. О! Сколько же спасённых женских судеб на нашей чёрной совести! Сколько судеб!..
И это Барыбин сказал Сашке про Любовь, приведённую на бал:
— Хорошо. Я остаюсь. Только… Вон той — не сыпь, — и пригрозил: — Если насыплешь, я на ней женюсь.
Юный Цахилганов посмотрел внимательно из проёма кухни, перестав разливать вино в высокие бокалы, уже стоящие на подносе.
— Не понял, — пожал он плечами, задержав взгляд
на узких щиколотках,
на невнятных бёдрах,
на робком лице
и на обыкновенных, прозрачно-голубеньких глазах.
— Было бы что-то яркое, — пожал он плечами. — А это… Так, деревенский ситец… Даже — ситчик, я бы сказал.
Однако оглянулся на Любу ещё раз:
— Простушка. Но… простушка с плюсом, конечно. А зельем сегодня распоряжаюсь я! Сам.
В порядке исключенья.
…Они сидели вшестером и слушали необработанный африканский рабочий джаз, шершавый и дикий, при свете одинокой парафиновой свечи,
— подсвечник — непременно — ставился — на — книгу — Энгельса — происхождение — семьи — частной — собственности — и — государства — таков — уж — был — ритуал — жечь — искусственную — свечу — на — обезьяньей — основе — некоторой — части — человечества —
и пламя вздрагивало и чадило. И алчно пламенел совсем рядом огромный косматый плед…
Унылое пенье чёрных невольников слетало с магнитофона. Старый джаз раскручивался, как спираль
— постукивая — погромыхивая — воя — хрипя —
и освобождал, освобождал, освобождал
от канонов классической музыкальной культуры,
освобождал от канонов…
И пламя чадило…
И дикие тени качались на стенах в полумраке…
Сашка Самохвалов, лёгкий и сутулый, держал над пламенем ладонь, уверяя, что ожога у него — не будет.
— Надо уметь не бояться мира! — говорил он девушкам ласково-лукаво-наивно, — И тогда мир примет вас в свои объятья так же легко, как примет затем человека смерть, и высшее наслажденье — купаться в море жизни, и высшее наслажденье — погружаться в смерть, как в источник благословенного покоя, — пришёптывал Сашка, забавно шепелявя. — Мы могли бы принять цианистый калий все вместе, слушая прекрасную музыку… Ах, юные леди, стали бы вы пить вино из этих хрустальных бокалов, если б я признался вам, что яд мною уже всыпан в один из них?
Стеснительные девушки переглядывались,
отчего бы и нет?
Отчего бы им не поиграть в смелость,
когда за окном шелестит пуховая вьюга,
и скоро надо идти домой,
в мягкий уют,
и обувать тапочки с опушкой и помпонами…
— Постигаете ли вы, юные леди? — шаманил Сашка, держа ладонь над свечёй. — Слышите ли вы движенье исторического маятника: от обезьяны — к человеку, от человека — к обезьяне… О, вы ещё почувствуете это, сегодня же. Мы, все вместе, покачаемся на этом маятнике, будто на лиане. Вы ведь, в общем-то, согласны? Я так понял?