Но отказ от муки становится отказом от будущего самовоссоединения: от нашего воскресения то есть…»
Барыбин думал об этом покорно и светло.
Цахилганов же томился,
— что — лучше — жить — иль — не — жить — вот — в — чём — вопрос…
Пожалуй, предпочтительней не рождаться.
И не рождать,
поскольку это теперь уже — бесчеловечно…
Рождать, значит, добровольно отправлять своё родное потомство — калечиться: посылать его в страшный,
изуродованный нами же, мир,
как в путешествие,
откуда неизуродованными не возвращаются.
А в вечную жизнь, единственно — ценой крестных мук, пусть попадают… рабы. Жалкие, покорные рабы —
поскольку у гордых натур на это шансов нет…
Хм, определённо, если эта жизнь — не для героев, то зачем она вообще нужна, морщился Цахилганов.
— Ветер стих, — сказал Барыбин, кивая на окно. — Стёкла не дребезжат. Смотри, какая тяжёлая сырость над землёй нависла. Весь надшахтный Караган боится таких дней и ночей,
Караган, ожидающий возвращения близких из недр…
— Такой же вечер был, когда в вентиляционном корпусе заискрило — наверху. И при ветре не было бы такого разрушенья, — вздыхал Барыбин. — А тут — придавило сыростью взрыв. Он и пошёл вниз, по метану… И отправляли мы, брат, сожжённых парней в морг, одного за другим.
— Да уж слыхал я про это сегодня. От вашей Марьи. Сговорились вы, что ли? Одно и то же вам на ум приходит… Скажи, зачем они идут в шахты, Мишка? Ну, их отцов насильно туда загоняли. А сыновья добровольно идут — зачем?.. Можно ведь устроить жизнь по-другому. А они, здоровые, умные, молодые, лезут под землю, где темень, холод, опасность. Где человеческие жертвы заранее предусмотрены. И где, вдобавок ко всему, им за работу не платят… Это что же за народ у нас такой особенный — подверженный суициду? Самоистребленью?.. Вожди у нас хороши — те, которые способствуют массовому умерщвленью миллионов. Религию мы выбрали — похожую на умиранье при жизни. Что это, Барыбин?!!
Зачем? Для чего? Отчего?
— Вероятно, это народ, которому необходимо быть выше смерти, — сказал Барыбин равнодушно. — Это — «смертию смерть поправ»; я говорю про залог воскресенья. И это народ, который непобедим.
Не знающий страха смерти — непобедим…
— Зациклившийся на преодолении смерти народ.
— …А вот скажи мне, Барыбин: СССР — то была страна святых?
Реаниматор насупился, глядя в пол. Огромные растоптанные башмаки его были подшиты многократно и многослойно,
словно для долгой, неустанной ходьбы по поверхностям иных планет.
— То была страна прелюбодеев, — вдруг решительно сказал он. — Люди стали жить, не венчанными. Дети от таких браков считаются зачатыми в блуде. Какая уж тут страна святых? А неосвящённые свыше браки — они, брат, распадаются. Они счастливыми не бывают. Если же малая ячейка общества распадается — распадётся и общество в целом,
— а — распад — есть — смерть — а — смерть — есть — распад —
я так думаю.
— Чего ж ты тогда с Марьяной не обвенчался? Праведник?
Барыбин смолчал. Потом налил ещё чаю — из алюминиевого больничного чайника с буквами «РО» на помятом боку — и уж после этого продолжил устало:
— Плохо всё, что без Бога. Очень плохо.
— Да брось ты, Барыба. Неизвестно, что хуже… Вот ты — с Богом. И что? Хорошо тебе?.. Зато нам — хорошо! — развеселился Цахилганов. — Давай, я тебе подкину хотя бы пару тысяч зелёных, на больничное хозяйство. И тебе сразу станет лучше, чем только с верой в милость свыше.
И они едва не рассорились тут же, вдрызг.
— Искушаешь, значит, собака! Не будет толку от твоих денег, не надо, — Барыбин, нервно щурясь, разглядывал свои руки, шелушащиеся то ли от препаратов, то ли от частого мытья скверным хозяйственным мылом. — …Вам, деловарам, до поры, до времени — хорошо.
— А вам — никогда, — сразу ответил Цахилганов. — Хорошо вам, лохам, не будет теперь уж, при капитализме, никогда. Так что, вечно оставаться вам с носом, Барыбка. Таким, как ты…
Временное превосходство — всё же превосходство, и это заманчивей, чем вечное отсутствие его.
Реаниматор медленно краснел под снисходительным взглядом Цахилганова,
закинувшего ногу на ногу и барабанящего пальцами по краю стола,
он медленно вылущивал таблетку валидола из пластикового гнёздышка.
— Ну! Это же ваша власть. Вы победили, — закинув таблетку в рот, сказал Барыбин. — Из всех возможных президентов вам с Соловейчиком нужен был именно такой! Для ваших делишек.
Пьяный за рулём страны. А не трезвый.
Барыбин тыкал, не глядя, пальцем в экран глухонемого телевизора и краснел всё больше:
— Вам, вам…
— Не только нам, — скромно ответствовал Цахилганов. — Кто бы с нашими желаньями считался, если б не заграница? Ладно. Спасибо за мораль. Так и быть: налажу тебе ящик. Пришлю мастера из «Чака». Приплачу ему за выезд. Деньги не пахнут, деньги не пахнут… А ты думаешь, они, не пахнущие, легко даются? Крутишься так, что о душе подумать некогда.
— Зачем она вам — душа? — рассеянно и невнятно удивился реаниматор, катая таблетку под языком. — В вашем деле это досадная помеха. Да она уж и атрофировалась, поди, за ненадобностью.
— Всё, что атрофируется,
— умирает — исчезает — уходит — со — света —
то прежде — болит! — сказал Цахилганов назидательно. — Сильно. Ты посмотри, как душу глушат все, у кого деньги есть.
— Я не психиатр. Но это я запомню. О паталогичности безбожия. Распад тела — неизбежен, — проворчал Барыбин. — А распад души…
это уж только наша собственная
дурь!
Обоюдное их раздраженье, однако, накапливалось в ординаторской подобьем электричества
и прошивало слова —
сталкиваясь в замкнутом пространстве, они не искрили по чистой случайности.
— Меня Сашка предупреждал. Что ты на религии, Мишаня, повернулся. Я слыхал, кто прочитает Библию трижды, тот умом тронется.
— Работал бы ты с умирающими… Посмотрел бы я на тебя, — косился реаниматор, сглатывая горько-сладкое, холодящее.
— Ну, Сашка с покойниками пребывает — и ничего. Весел и прост с людьми! Несмотря на то, что все зубы растерял. А ты впал в состояние религиозной избранности! В гордыню, значит!..
Цахилганов мстил ему за недавнюю свою задушевную откровенность, от которой ослабевает человек,
— на — время — лишь — впрочем.
Барыбин же передёрнулся от душевного неудобства:
— Нет. Хорошо, что мы с тобой до этого редко встречались. Последний раз — аж на выборах… Ты ведь в избирательной комиссии у Соловейчика был? И с самого начала во власть его толкал. Плакаты заказывал!..
— Заказывал. Дорогие, — завздыхал и заворочался Цахилганов. — Но, представляешь? Какие-то падлы,
— скины — должно — быть —
их тогда перепортили все до одного. Из резинового каблука печать вырезали. И за ночь наши плакаты на стенах проштемпелевали. Черепом со скрещенными костями.
— Всё равно же Соловейчика выбрали. Даже под этим знаком.
— А как ты думал? — засмеялся Цахилганов. — Кто голоса подсчитывает, тот и выигрывает… Впрочем, больше Соловейчика не изберут. Налоговиков распустил. Его бригаду мы бы ещё обеспечили. Не задаром, конечно. За поблажки соответственные. А вместе с этими, с опричниками, не потянем. Захребетников много получается. А они нам нужны?..
Но ни тон Цахилганова, ни эта тема беседы совсем, совсем не нравились Барыбину,
всё-то он ёжился, корёжился.