— религиозного — содержания…
Ксенья Петровна Барыбина снова жёстко посмеялась — и смолкла.
— Не корите меня. Не могла я оставить их у себя, его работы, — совсем тихо отвечала Анна Николаевна. — Я должна была о муже думать. О сыне. А картины… Это было чревато… Для Константина по службе чревато… Да что вы, не понимаете разве?! Уж вы-то всё понимаете! Разве я, как дочь, не терзалась?! Но… Такая моя доброта — к отцу, она столько бы зла всем нам принесла! Три судьбы она изломала бы! Это, это… та доброта…
— доброта — которая — убивает — всё — вокруг — ещё — скорее — чем — правда…
Она закрыла лицо руками:
— А отцу моему что хорошего она принесла бы? Да она и его бы сгубила, доброта моя. А так… он спрятался. И прожил тихонько, никому не мешая. И мы прожили без неприятностей… А что его никто из родных не хоронил, то он бы одобрил это. Потому что он нас… любил… Да, вы — сильная, Ксенья Петровна. Вы — хирург, а я… Но сила без любви — это страшно! А слабость без любви — это… трудно.
Очень — очень — трудно.
Сизый дым не летал больше над столом. И разноцветные бусины были недвижны.
— Да чем это пахнет? — беспокоился Цахилганов на скамье и крутился. — Сыромятиной, что ли? Дёгтем несёт…
— …Ну, посудите сами, какими они у нас, после этого всего, должны были вырасти, наши дети? — подытожила Ксенья Петровна Барыбина. — Что же вы удивляетесь тому, что творили они с девицами непотребное? Все трое?.. Вот и получились наши сыновья ни на что другое не годными, как только дёргаться под туземную музыку в своих дурацких штанах да девок преступным образом бесчестить… Три беспородных чучела — без чести, без совести, с развинченными душами… Выворачивают низменные инстинкты наружу как доказательство своей внутренней свободы и раскрепощённости. Порода — сбита — дорогая — моя! Порода!.. По всей стране! Сбита! И что за будущее ждёт такую страну, вы все даже не догадываетесь. Где разорваны скрепы социальные — скрепы общества, там разорваны и скрепы национальные… Эта раздробленность ещё аукнется, и окажется, что государству держаться не на чем. Ой, какой же катастрофой эта сыпучая дроблёнка обернётся… Помяните вы мои слова тогда,
— непременно — помяните…
Тут Ксенья Петровна приподнялась и торжествующе прокричала, указывая в пол:
— Вот, возросло оно на изуродованной кирками земле! Сорное потомство наше! Везде оно, такое, по всей послереволюцьонной стране возросло, грязное, грязное поколенье! Да будут они прокляты все, устроившие этот земной рай с вышками и колючей проволокой. Все до единого! Да провалится он поскорее, дом, выстроенный ими на песке! Коли уж всё равно не стоять ему…
Кажется, Анне Николаевне мучительно хотелось ударить сейчас Ксенью Петровну
— надо — же — было — как-то — остановить — эту — истерику —
по всем медицинским правилам.
Или в лицо ей плеснуть водою.
Или себе — в лицо…
Водой…
— святой — бы…
— …Плохо и дерзко это всё вы говорите! — Анна Николаевна возмутилась наконец после замешательства. — Их же спасать надо!.. Мальчики ошиблись, но они пострадать могут! Вы, мать, подумайте только: им тюремный срок грозит. За групповое изнасилование!.. Но я уже поняла: это вас не волнует… Хотя именно вы из перитонита вытащили жену декана, предпринимать вы ничего не собираетесь… Ну, опомнитесь! Обещайте хотя бы встретитья с ней! Если не с деканом…
Девица — была — сама — пьяна — и — на — всё — согласна!
— Так им и надо, — зябла Ксенья Петровна, растирала плечи и морщилась. — Пёсьи повадки… Так им и надо.
— Что ж. Не хотите? Тогда… и я ведь, Ксенья Петровна, не могу вам обещать, что буду хранить от мужа наш разговор в тайне. Что это за странности такие: порода — не порода! Фашизмом ваши рассуждения попахивают или расизмом, я, конечно, не понимаю. Но так нельзя. Это вам — не царский ваш любимый режим… Что-то рано вы опять расхрабрились, Ксенья Петровна Барыбина! Оттепели — они приходят и уходят. И я ваших речей и убеждений, даже при нынешнем послаблении, не разделяю. Вот так-то.
Сашка, кивнув в сторону Ксеньи Петровны, показывал пальцами решётку — не миновать, мол, ей по-новой, а Цахилганов отвернулся.
— …Да вы, никак, пугаете меня, Анна Николаевна? — почти с изумленьем произнесла Ксенья Петровна. — Пугаете?… Неужто вы думаете, милая, что после всего, выпавшего на мою долю, я ещё должна таких, как ваш муж, бояться?!. Посмотрите-ка на меня получше — похожа я на человека, который сохранил способность хоть чего-то ещё в этой жизни опасаться?!.
Пуантилизм какой-то: две курящие и разговаривающие матери, видные сквозь бусины, сидят, как на картине Сёра, в точках — в разноцветных точках,
— и — пытаются — ставить — точки — точки — над — i — из — которых — сплошь — состоит — картина — жизни.
— Это вам-то — нечего бояться? Вам?!. — Анна Николаевна вдруг красиво подбоченилась и рассмеялась.
— Представьте себе… — огрызалась Ксенья Петровна. — Сегодня я потеряла последнее — надежду на то, что сын мой — полухам. Хотя бы — полухам…
Но он оказался полным, цельным, абсолютным ничтожеством!
— А где они все, те учёные, с которыми вы вместе в подземке работали? А?.. — кричала теперь уже мать Цахилганова. — На ниточке ваша судьба всё время висит, Ксенья Петровна, не должны вы в живых числиться. Да если бы у вас живот не образовался, не выйти бы вам из подземки на белый свет!.. А вы, вы очень удачно успели забеременеть, как раз перед тем, как медики в зоне наверху, потребовались.
Теперь Анна Николаевна задавала вопросы Барыбиной, угрюмо молчащей:
— Сколько вы под землёй-то успели пробыть? Месяца три, четыре всего? Там, где изыскания по геодезии, по ноо-сфере и по биохимии в единую программу сбивались?.. Кто-нибудь вышел потом из них на поверхность, из этих учёных? Одна вы, Ксенья Петровна, чудом выскочили… Спаситель он ваш, Миша!
А не ублюдок…
И никакой он не хам…
Ксенья Петровна молчала, сильно выпрямившись,
она была похожа на деревянную.
— А как получилось, что потом о вас «не вспомнили»? — продолжала Анна Николаевна. — Даже когда вы на воле, в хирургии, работать стали — благодаря кому вас не убрали? Не уничтожили? А ведь должны были, так?.. Полковник Цахилганов вам плох теперь, неблагодарная. Я одна, оказывается, за его спиной от беды пряталась, а вы — не за его спиной уцелели… Срамит она ещё всех. Всю нашу семью! Храбрая какая…
Кажется, Анна Николаевна победила полностью.
Однако теперь смеялась Ксенья Петровна —
дробно, сухо, мелко.
— Ах, меня, оказывается, всё это время только и делали, что спасали! И остаётся мне теперь до гробовой доски трепетать от страха — и благодарить. Трепетать — и благодарить. Что не до конца убили!.. А не кажется ли вам, что чувство страха у людей можно отбить напрочь, как отбивают в бесчестной драке человеку — почки, или селезёнку, или печёнку, или другой жизненно важный орган?.. И чувство благодарности — тоже может быть отбито! Потому что дать подохнуть человеку при такой жизни — большее благо, чем…
— А я знаю, чем воняет! — проговорил вдруг в полный голос, не таясь, Сашка Самохвалов.
И громогласно пояснил, вставая с лавки:
— У Мишки на темени стригущий лишай обнаружился! С пятак! Он его мазью Вишневского намазал! С утра! Густо!
…Это — дёгтем — от — Мишки — за — версту — несёт — вот — чем — разит!