5. Ален Делон
В Тамбове в то лето было жарко, солнечно, безветренно. Городские тополя тихонько роняли пух. Он толстым воздушным слоем лежал повсюду: на тротуарах, на газонах, во дворах. Пушинки летали по воздуху, набивались в волосы, лезли в нос, залетали в открытые окна педагогического института, где я тогда учился. Я никогда прежде не видел столько пуха, и мне было весело гулять по улицам.
Помнится, в ту свою первую экзаменационную сессию в институте я был особенно счастлив. Сбылась моя многолетняя мечта: я студент. Сидеть в аудитории, слушать лекции — казалось мне необыкновенным счастьем. Само слово «аудитория» для меня, деревенского парня, звучало возвышенно, как-то не по земному. Я чувствовал себе приобщенным к чему-то высшему, что сделает мою жизнь в будущем такой, о которой я мечтал в Масловке долгими деревенскими вечерами. Совсем близкое, казалось бы, время, проведенное мной в колонии, в армии, быстро забылось, казалось нереальным, сном, или вычитанным в книге. Не было этого со мной. Не было судов, не было слез матери, не было зеков в душных камерах, не было тоски и отчаяния, не было мыслей о пропащей жизни. В Тамбове мне все нравилось, все вызывало любовь и восхищение — и мягкий от жары тротуар, весь истыканный женскими каблучками, и высокая пыльно-серая железная решетка забора вокруг здания института, и пыльные листья кустов сирени во дворе, и массивные желтые колонны с потрескавшейся штукатуркой у входа в институт, и чугунная лестница на второй этаж, и поскрипывающие при каждом шаге темно-коричневые клепки паркета в широком коридоре. Все дни сессии я был в приподнятом настроении, в постоянно радостном возбуждении, был говорлив, много шутил. И стихи, которые я тогда писал, получались глуповато-восторженными. Я читал их Люсе Безиной, студентке третьего курса. Раньше мы с ней учились в одной школе, родом она из соседней деревни, но была старше меня и в те дни готовилась к свадьбе со своим одноклассником. Так что читал я ей стихи бескорыстно, по-дружески. Люся слушала, посмеивалась, глядя на мое сияющее лицо с блестящими глазами. Вероятно, она понимала мое состояние, понимала, что к третьему курсу оно переменится: лекции станут скучны, тополиный пух начнет раздражать, а пыль будет просто пылью. В те дни я еще сторонился своих однокурсниц, не был ни с кем знаком. Ребят на первом курсе филологического факультета не было: поступило в том году сто четыре девчонки и один я.
Как говорится в народе: горе не требует общения, но ты не можешь радоваться, если тебе не с кем поделиться. А в том моем настроении я не мог долго находиться один и частенько забегал к Люсе. Квартировала она у дворничихи тети Маши, которая жила в подвале пединститута в двух тесных комнатах с четырнадцатилетней дочерью Викой. Обе комнаты были заставлены старой темной мебелью так, что в них ходить можно было только боком. В первой, проходной, возле окна в углу за столом была узкая тахта, на которой ночью спала Люся, а днем она служила скамьей. Маленькое окно под самым потолком было зарешечено снаружи, и виден был край тротуара и далекое чуть голубоватое небо. Мне оно всегда напоминало тюремное окно, и я старался не смотреть на него, чтобы не разрушать свое восторженное счастливое состояние неприятными воспоминаниями. Тетя Маша, маленькая всегда чем-то озабоченная женщина, как только я появлялся, сразу ставила чайник на газовую плиту, а если была чем-то занята, говорила дочери:
— Вика, поставь чайник, угости человека!
— Ты тете Маше нравишься, — говорила мне не раз Люся.
— Она мне тоже нравится. Хорошая женщина, спокойная, добрая, — отвечал я легко, не задумываясь, и тут же забывал о тете Маше. Она никогда не принимала участия в наших разговорах, не пила с нами чай, ни разу не сидела с нами за столом. Говорили мы о лекциях, об учебниках, о литературе, о стихах. Обо всем, что ей было чуждо, далёко и неинтересно.
Зато ее дочь Вика частенько пила с нами чай, слушала нас, как я видел, с большим интересом. И это мне нравилось. Бывало, при ней я становился особенно говорлив, остроумен — как мне казалось тогда, сыпал шутками, поддевал Вику. Она, по-детски рдея щеками, смеялась, а Люся улыбалась, смотрела на меня как на невинно расшалившегося младшего брата.
— Какой красавицей вырастет Вика! — сказал я однажды Люсе.
— Она и теперь хороша…
— Ну да… — согласился я и вдруг вспомнил, как в первый раз увидел ее. Тогда я впервые забежал к Люсе и Вика выглянула на миг из своей комнаты, чтобы посмотреть, кто пришел. На улице было жарко, а в подвальных комнатах свежо, и как мне показалось тогда, этой свежестью пахнуло от девчонки, от всей ее по-детски угловатой фигуры в зеленом сарафане, от светлых, почти белых, волос, от зеленых глаз, блеснувших мне навстречу. Она появилась в проеме двери, словно зеленый кузнечик из-за листа, и тут же бесшумно исчезла, обдав меня прохладой. Она исчезла, а прохлада осталась.