— Кто это? Что за кузнечик? — спросил я тогда.
— Хозяйкина дочь…
Я сразу забыл о ней, начал говорить о своих первых впечатлениях от лекций, от учебы. Я уже говорил, что восторг распирал меня. Потом читал Люсе свои новые стихи, рассказал, что в последние дни не дает мне покоя один сюжет, который в стихах мне не осилить, хочется писать прозу. Помнится, в этот же день я похвастался, что наша районная газета напечатала мой небольшой очерк о мастере сахарного завода. О Вике я ни разу не вспомнил, но ощущение свежести, прохлады, какой-то удивительно чистой прелести, помню, не покидало меня. И ее не было слышно во время всего нашего разговора. Чем она занималась? Читала книгу или слушала нас? Не знаю. Дверь в ее комнату все время была открыта.
Да, Вика, несмотря на свои четырнадцать лет, была удивительно хороша. И всегда мне напоминала пугливого кузнечика, хотя, как потом я разглядел за частыми чаепитиями, она была не столь угловата, как мне сперва показалось. Руки, плечи, колени у нее начали трогательно округляться, становились женственными. Поставив чайник на плиту, она, гибко и как-то грациозно изогнув стан, садилась за стол на тахту. У нас у каждого вскоре появилось свое постоянное место за столом. У Люси с Викой на тахте, у меня на табуретке напротив. Вика слушала нас, изредка отхлебывала чай из тонкой чашечки и всегда, как я обратил внимание, тихо опустив чашку на стол, взглядывала на меня. Вначале робко, потом все смелее. Все чаще стала вступать в разговор с нами, смеяться, шутить. Кажется, за столом она никогда не выпускала из руки чайную ложку, постоянно играла ею своими по-детски хрупкими тонкими пальцами с длинными ногтями, поблескивающими при свете перламутром. Особенно трогательно было смотреть на ее крашеные ногти. «Играет во взрослую женщину!» — с усмешкой думал я. Мне, прошедшему, как я считал тогда, и Крым и рым, и тюрьму и армию, она казалась ребенком. Так я к ней и относился.
Однажды я, как обычно, после лекций заглянул к Люсе. Вика поставила чайник на плиту, я принес торт. За столом мы заговорили о французском фильме «Черный тюльпан», поставленном по роману Александра Дюма, в котором главную роль играл мужественный энергичный красавец, любимец женщин Ален Делон. Он еще был мало знаком русским зрителям, и о нем говорили в провинции как о свежем человеке на экране. Фильм в Тамбове шел первые дни. Люся его уже посмотрела, а я пока не видел, но собирался сходить в кинотеатр. Поговорив о Делоне, мы перевели разговор на привычные темы. Помнится, я был особенно болтлив в тот день, шутил с Викой. Она, как равная, отвечала на мои шутки, хохотала задорно. Помню, была она тогда необыкновенно красива, очаровательна своим наивным кокетством. Я, видимо, распустил перья сильнее обычного, так что Люся, смеясь, сказала мне:
— Ну, ты сегодня и разошелся, подделониваешься, страсть как!
— Это Вика виновата, — отвечал я игриво. — Это она меня раззадорила!
И продолжал балагурить, заигрывать с девчонкой, относясь к ней в душеё как к пятилетнему ребенку. В конце концов, уходя, я внешне серьезным тоном сказал, считая, что Вика понимает, что я шучу:
— Значит, так! Два часа тебе на сборы, я захожу за тобой, и мы идем на Ален Делона!
В тот вечер я посмотрел «Черный тюльпан», конечно, один.
На другой день Люся встретила меня в коридоре института между лекциями и спросила удивленно:
— Ты почему обидел Вику?
— Когда?
— Вчера. Назначил свидание и не пришел!
Я вспомнил вчерашние шутки, свое приглашение, и сначала подумал, что Люся решила подколоть меня. Но она смотрела серьезно, ждала ответа.
— Ты что? Какое свидание с ребенком. Я шутил… У меня мысли не было идти с ней в кино… — чувствуянепонятную тревогу, засмеялся, стал оправдываться я.
— Видел бы ты, как она все два часа собиралась, как ждала тебя, не спускала глаз с часов! — с горечью и жалостью в голосе сказала Люся.
— Не может быть, — прошептал я ошеломленный.
— Когда я ей сказала, что ты шутил, она даже не белой стала, а серой какой-то, онемела, ушла к себе и всю ночь проплакала!
— Не может быть, — повторил я еще тише.
— Ты разве не догадывался, что она влюблена в тебя? Иди, извинись, она все простит сразу… будет счастлива…
— Я не готов… — покачал я головой. Я был поражен, потрясен, оглушен. Истуканом стоял посреди коридора, не слыша громкого звонка, приглашающего на очередную лекцию.