Она, как та маленькая девочка-кнопочка, высунув язык и запачкав длинную косу в песке, искренне и полностью отдала всю себя этому важному делу. Башня получилась самой высокой, а галька, подобранная девушкой для завершения, красиво и ритмично чередовалась, создавая живописную гамму.
Достроив, и, полюбовавшись своим произведением, она отошла на несколько шагов, потом снова обернулась, еще раз оценив башню, и застыла…
Волны накатывали и лизали ноги,
накатывали и гладили ноги,
накатывали и цеплялись за ноги,
словно не хотели ее отпускать.
А Мира все стояла и смотрела на башню…
на самую высокую пятую башню.
Хрупкую башню из песка.
Вдруг ей показалось, что та стала выше, еще выше и крепче, продолжая неудержимо расти ввысь…
Башня стала каменной,
цвета французских замков,
c отблесками апельсинового заката.
И продолжала расти ввысь
Пока не достигла неба.
Пока не слилась с ним.
Самая высокая пятая башня…
Башня из солнечного песка.
Уходя, Мирослава подумала, как будет удивлена и обрадована маленькая девочка, когда завтра придет на пляж.
Если Прага припечатывает тебя своей красотой, объемностью уровней, Рим обертывает поэзией и величавостью, а Париж уносит вверх на колесе конфетти, любви и блеска, то Киев, как любимый Дедушка, - убаюкивает зеленью семи холмов, поет колыбельную и предлагает войти в подземелье лабиринтов. Они начинаются на Лысой горе, а продолжаются во Вселенной. Постичь эту тайну за одну жизнь практически невозможно. И только казаки-харриктерники, Волхвы и богиня Харри знают ее. Дамы из Хрустального коридора, приходящие по нему на Землю, хранят эту тайну и доверяют ее не каждому из людей. А только избранным.
Едва сойдя с поезда на землю «священного Киева», как называл этот город отец Миры, девушка сразу почувствовала успокоение. Оно разливалась внутри каким-то нежно зеленоватым светом. Одесса всегда ассоциировалась для нее с золотистыми оттенками, а Киев – с цветом изумрудной усадьбы Деда.
Мира обосновалась в центре Киева, в стильном отеле на Пушкинской. Она не могла себя заставить войти в квартиру отца на Подоле, где он умер. Поэтому снять номер в отеле, пока она не решит все дела, связанные с наследством, казалось девушке самым приемлемым решением.
На следующее утро после завтрака, положив документы и деньги в сейф, она на минуту остановилась, смотря в окно, раздумывая, куда бы пойти. Колебалась недолго.
Конечно, на Крещатик! В самый центр Города, а оттуда – вдоль Пассажа, модных витрин магазинов, мимо Консерватории - на улицу Грушевского в любимый Мариинский парк.
Воскресенье. Именно в этот день отец ее в детстве водил в Пассаж на Крещатике, где они ели пломбир и пирожные «корзинки».
Вот и сейчас Мира сразу купила вафельный рожок мороженного. Оно таяло от прикосновения кончика языка. Вкус шоколада, лимона и карамели растекался музыкой во рту и, казалось, мороженное целовало каждую клеточку ее тела, обертывая в фантик «детство». Утренние лучи солнца щекотали нос и высвечивали золотисто-красные искры из медных волос девушки. Прохожие оборачивались, встречаясь с ее редкой красотой, а Мира глазела на витрины. Еще она любила наблюдать за людьми и от этого так же получала удовольствие.
Ее родной Крещатик не изменился. Изменилась молодежь, - стала более раскрепощенной, но не такой дерзкой, как три года назад, когда она гуляла здесь со своим парнем. В августе ей исполнится двадцать четыре, и Мира чувствовала себя Старой Девой. Так дразнила ее лучшая школьная подруга Дина, намекая на ее нежелание выходить замуж. «Почему я должна жить по шаблону? – отвечала ей на это Мира. - Лучше быть одной, чем лишь бы с кем». «У тебя впереди много времени. Но не забудь, когда будешь в очередной раз опрокидывать песочные часы: время – течет. А каждая песчинка – целый мир на откуп». «Странная, дорогая Дина – подумала Мира и улыбнулась, доедая мороженное. – Нужно будет…»
Но не успела она до конца произнести в уме начатую фразу, как наткнулась на какую-то девушку.
‒ Ой, простите! Я Вас не запачкала мороженым?
‒ Нет, это Вы меня простите. Я задумалась, – ответила блондинка с огромными голубыми глазами. Девушка виновато улыбнулась, и они прошли мимо. Каждая в свою сторону. А Мира забыла, что она хотела позвонить и назначить встречу Дине, - перед ее внутренним взором стояли иконописные глаза Мадонны и чувствовалось плотное облако харизмы. Как шлейф французских духов в воздухе остались утонченность и романтизм эпохи рококо. Опрокидывающая, как удар драгоценного кинжала, но опошленная, шаблонная красота средневековья, была приколота мгновенно к камням Крещатика. Во всем своем великолепии.