Я слушаю. Он говорит, и я хочу, чтобы он говорил.
— Меня радуют мелочи, — говорит он хриплым голосом. — Запах, доносящийся из окон. Прохлада сегодняшней ночи. Легкая влажность, оседающая на коже, — он сглатывает, и я смотрю, как кадык дергается на его горле. — Шум ветра снаружи, и то, как всегда казалось, будто этот дом вырос из земли, прямо как деревья.
Я вцепляюсь в край раковины позади себя.
— Прямо сейчас я не хочу быть ни в каком другом месте, — он почти улыбается. — На этом стуле, на этом полу, который всё еще в пятнах от кофейной гущи, въевшейся в щели, когда Лив в четыре года разбила кофейник, борясь с Арми.
Он опускает глаза; его длинные ноги в джинсах вытянуты вперед, пока он откидывается на спинку стула.
— Рядом с плитой, на которой готовил мой отец, — шепчет он, — и всегда следил за тем, чтобы я смотрел и учился, потому что знал, что когда-нибудь мне это понадобится.
Он продолжает:
— Я не беспокоюсь о Заливе и о том, как через год Трейс будет гребаным садовником в загородном клубе, который они построят на земле, где поселились его предки. Арми будет жить в трейлере. Мы больше никогда не увидим Далласа, а Айрон будет постоянно садиться в тюрьму и выходить из нее до конца своих дней, потому что, что бы я ни делал, — он делает паузу, и я слышу напряжение в его голосе, — я не смог ничего изменить.
В глазах щиплет.
Ничего этого не случится. Не может случиться.
— Сегодня я люблю их немного больше, а ты мне не нравишься немного меньше, — он поднимает бутылку, делает глоток и ставит ее обратно на стол, позволяя своему взгляду скользнуть вниз по моему телу. — И, возможно, я почти понимаю, что им в тебе нравится.
Жар его взгляда согревает мою кожу.
— А где будешь ты? — спрашиваю я его.
Он снова встречается со мной взглядом.
— Ты сказал, что Арми будет жить в трейлере, — напоминаю я ему. — Айрон — в тюрьме. Даллас уедет... А где будешь ты во время всего этого?
Он замирает, как статуя. Затем снова берет бутылку.
— О, я не думаю, что сам задержусь здесь надолго.
Мой желудок сжимается в тугой узел. Если он уйдет, всё закончится.
Он встает, выходя из кухни, а я стою там, слушая, как его шаги раздаются на лестнице. Наступает мгновение тишины, а затем дверь его спальни наконец закрывается.
Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Что, черт возьми, это значило?
Что он имеет в виду?
Я иду, медленно поднимаясь по лестнице, и останавливаюсь, глядя на фотографии на стене. Семейные фото, ни одно из них не сделано профессионалом или в студии.
На болоте. На лодках. На пляже. В гостиной. Первые машины. Дни рождения.
Но ни одного снимка за последние восемь лет. Ни одного, где Лив или Трейс были бы подростками. Даллас с длинными волосами — похоже, ему там лет десять.
Мейкон и Арми есть на очень многих, потому что их полностью вырастили родители, которые и делали фотографии.
Арми с его красивыми зелеными глазами.
Мейкон с карими глазами матери.
Их мать. Я нахожу ее на одной из фотографий. Длинные темные волосы, как у Лив, и улыбка, которая не касается глаз. Глаз, которые всё равно прекрасны, несмотря на темные круги.
Прямо как у Мейкона.
Я просматриваю фотографии, замечая, что по мере взросления детей снимков с ней становится всё меньше, но на каждом из них она худеет всё сильнее и сильнее.
Слеза скатывается по моей щеке; я подхожу к комнате Арми, но не захожу внутрь. Вместо этого я пересекаю коридор и направляюсь к комнате Мейкона.
Прислонившись спиной к стене рядом с его дверью, я сползаю на пол и прислушиваюсь к нему в комнате, где она умерла.
16
Даллас
Первое, кем я когда-либо был в жизни, — это поэтом. С самого детства. До выпивки. До секса. До того, как побаловался коксом, начал скрипеть зубами чаще, чем улыбаться, и постоянно искать повод для очередной драки.
И еще одной.
И еще одной.
Даже не написав ни единого слова, я был поэтом. Я видел красоту в тех неожиданных вещах, которые пугали моих родителей. В заброшенных железнодорожных путях. В аду приемных семей, где жили мои друзья. В пожарах, авариях на мотоциклах и разрушениях после бури. В том, чтобы жить на полную катушку и умереть слишком молодым.
В слезах. В синяках. В чувстве покинутости.
Я не ненавидел эти вещи, потому что в них есть глубокий смысл. Ужасный.
Трагичный.
Но глубокий.
А глубокое — это красиво, потому что оно меняет нас.
Я ненавидел то, что было проявлением лени. Вещи, лишенные гордости. Такие как... кофемашины Keurig. Или карточки постоянного клиента, или рестораны, где картофельные чипсы считаются приемлемым гарниром.