Крисджен складывает плед для пикника.
Арми оборачивается, выгибая бровь.
— Дай нам передохнуть, а? Хоть раз? Звучит весело. Отличный отдых от одного и того же дерьма, которым мы занимаемся каждый день.
— Как и Крисджен Конрой? — огрызаюсь я, переводя взгляд на девчонку, которая возомнила, будто живет здесь. — Следующим трахаешь меня, милочка?
— Если хочешь, — щебечет она, ничуть не смутившись. — Мне даже интересно, придется ли мне симулировать оргазм. И заметишь ли ты это.
Трейс не выдерживает; глубокий смех вырывается из его груди. Он не смеет смотреть на меня.
— Здесь дети, — осаживает нас Арми, но я направляюсь на кухню, сажусь на корточки и открываю нижний шкафчик. На трезвую голову я это не вынесу.
Но заглянув внутрь, вижу, что шкафчик пуст. Все бутылки исчезли.
Я вскакиваю, глядя на них поверх столешницы.
— Где выпивка?
— Я ее вылила, — отвечает Крисджен.
Я с размаху захлопываю дверцы шкафчика и фокусируюсь на Арми.
— Либо она, либо я? — цежу я сквозь зубы, возвращаясь в гостиную. — Я больше не собираюсь жить в этом дерьме, — я поворачиваюсь к ней. — Да кем ты себя возомнила?
Бегает тут, сует нос в наши дела, как какая-то самопровозглашенная матриарх.
— Просто останься дома, — говорит мне Арми. — Остынь.
Но Крисджен вмешивается:
— Он едет с нами.
— Пошла ты, шлюха! — ору я. Что она себе позволяет?
Арми хватает меня за ворот футболки и толкает, но я выкручиваюсь, отбиваю его руки и толкаю его в грудь.
Обхватив меня за шею сзади, он резко разворачивает меня, но я успеваю схватить его в ответ; я тяну его за собой, и мы врезаемся в столик в прихожей. Вещи с грохотом летят на пол, Декс заливается плачем, и я слышу голос Крисджен.
— Прекратите. Пожалуйста, прекратите!
Я упираюсь ладонью в лицо старшего брата и отталкиваю его, глядя, как он врезается во входную дверь.
Высасываю кровь из прокушенного языка и сплевываю на пол; все трое смотрят на меня.
Кадык Крисджен дергается. Уголок моего рта приподнимается в ухмылке.
Она проносится мимо меня.
— Мне нужно кое-что взять наверху. Даллас, помоги.
И я делаю, как мне сказано, следуя за ней.
— Даллас! — кричит Арми.
Но я слышу, как Трейс что-то ему бормочет. Не разбираю слов.
Они не понимают. Как и наши родители. Никто не понимает.
Боль, которую я причиняю, отвлекает меня; но любовь наносит гораздо больше урона, а они этого не видят. Я уважал бы Крисджен только в том случае, если бы она это осознавала. Если бы она знала, что сделает с нами, когда уйдет, я бы улыбался. Я был бы удовлетворен, если бы она знала, что всё закончится, но просто не могла бы остановиться.
Но она этого не понимает, что делает ее простушкой.
Крисджен сворачивает налево, в комнату моей сестры; я захожу следом за ней, с силой захлопывая за собой дверь.
— Это моя семья, — цежу я. — И мы прошли через такое дерьмо, с которым ты бы никогда не справилась. Они слушают каждую дырку, которая здесь появляется, потому что присутствие женщины напоминает им о нашей матери; хотя ни один из нас так и не понял эту блядскую женщину.
Крисджен берет свою черную толстовку и натягивает ее.
— Через несколько месяцев ты поймешь, что создана для лучшего, — продолжаю я, — а мы годились лишь для того, чтобы развлечься. Ты уедешь, а мы всё еще будем здесь, пытаясь удержать наше дерьмо от распада. Пожалуйста, просто отъебись. Ты знаешь, что это не твой дом.
Она подходит к окну и смотрит на улицу, собирая волосы в хвост. Каштановая прядь падает ей на висок, почти касаясь брови, когда она опускает подбородок, чтобы рассмотреть что-то снаружи. Ее нижняя губа едва заметно дергается.
Так, как заметил бы только я.
Я обожаю смотреть на нее, но в то же время ненавижу. В какие-то дни я хочу быть ею, а в большинство других — заставить ее плакать. Хочу, чтобы она ударила меня.
А иногда я хочу, чтобы она чувствовала меня в темноте.
Я не красив ни в чем из того, что делаю, но я изменю ее.
Я открываю рот, но она заговаривает первой.
— Ты хорошо помнишь свою маму? — спрашивает она, всё так же глядя в окно.
Я закрываю рот.
Снаружи захлопывается капот машины, и я слышу тяжелый скрип двери, который может издать только тачка из семидесятых.
— Ты помнишь, какой она была, когда ей было грустно? — допытывается она. — Как она себя вела?
Я щурюсь. Какое ей вообще до этого дело?
— Она изолировалась от всех? — продолжает она.