Я поднимаю его, но ни за что не смогу взвалить себе на плечи. Таща его по полу, я резко останавливаюсь, понимая, что кто-то его тянет. Оглянувшись, вижу, как Мейкон поднимает один конец и кладет себе на правое плечо, и я делаю то же самое со своим.
— Спасибо.
Мы выносим его на улицу, вешаем на забор проветриваться, и я возвращаюсь, чтобы подмести и помыть полы.
Он поднимается наверх, и я начинаю потеть в ту самую секунду, когда он заходит в свою комнату. Он заметит пропажу пистолета.
Мне кажется, что каждая мышца в моем теле напряжена до предела целых десять минут, пока я жду, что он оторвет мне голову в порыве гнева.
Но когда он спускается, его волосы мокрые после душа, на нем чистые джинсы, и он даже не смотрит мне в глаза.
Я выдыхаю.
Высыпаю мусор из совка в ведро, а он подходит к плите и приподнимает крышку кастрюли.
Изучает ее содержимое мгновение, а затем спрашивает:
— Что ты готовишь?
Ну, если он не может определить, это не очень хороший знак.
— Я нашла это в коробке с рецептами, — я откладываю совок, беру карточку и показываю ему. — «Ропа вьеха», — я пытаюсь снова, более правильно: — Ропа... вьеха?
Он смотрит на карточку; в его глазах что-то мелькает, а затем он берет ложку.
— Свинина? — спрашивает он, изучая ингредиенты.
Я киваю.
— Моя мама использовала говядину.
— О, — я перечитываю карточку, пока он пробует блюдо. — Там было написано, что подойдет любое мясо.
— Так и есть.
Я смотрю, как он возвращает ложку и крышку на место, и говорю ему:
— Наверное, нужно больше соли. Я заметила, что у меня вкусовые рецепторы менее чувствительны, чем у всех остальных на этой стороне путей.
— Неплохо, — бормочет он, поворачиваясь к холодильнику. — Если им понадобится больше соли, сами добавят.
Он берет газировку, ставит ее на столешницу и поворачивается ко мне. Я вздрагиваю, когда он берет мое лицо в свои руки, и смотрю на него широко раскрытыми глазами, пока он наклоняется ближе. Но затем он поворачивает мое лицо из стороны в сторону, и я понимаю, что он осматривает мои синяки.
— Если это когда-нибудь повторится, я сам сделаю выводы о том, кто за это в ответе, и разберусь с этим. Ты поняла?
Значит, если я ему не скажу, он догадается. Я не хочу, чтобы они рисковали из-за меня.
Я отстраняюсь, беру тарелку, накладываю рис с рагу и протягиваю Мейкону.
Но он качает головой:
— Я не голоден.
Он берет газировку и направляется к двери в гараж, а я сажусь с тарелкой, достаю вилку из корзинки, чтобы поесть в одиночестве.
А в следующий миг он с силой захлопывает дверь, подходит к плите и накладывает себе еду.
Я улыбаюсь про себя. Он садится во главе стола, а я смотрю на него с другого конца, наблюдая, как он ест.
Он заполняет собой всю комнату. Весь дом. Я видела его злым. Видела тихим. Я никогда не видела его счастливым. Или влюбленным. Или напуганным.
Где он всё это прячет?
Он источает апатию. Бесстрастие. Равнодушие. Контроль. Ничего больше не прорывается наружу. Неудивительно, что он болен.
— Что?
Я ерзаю на стуле, понимая, что всё еще пялюсь. Он не смотрит на меня, пока жует, но знает, что я за ним наблюдаю.
Я макаю палец в свою тарелку и облизываю его, пробуя подливку.
— Помню, я слышала о тебе еще в детстве, — начинаю я рассказывать. — Один мужчина здесь ударил свою жену, и ты засунул его руку в крутящееся колесо мотоцикла. Это правда?
Он не отвечает. И не смотрит на меня.
Дом впервые кажется умиротворенным. Тихим.
Я медленно вдыхаю.
— Вы с Арми продавали наркотики, чтобы оплачивать счета после смерти родителей? — я повторяю еще одну историю, которую слышала.
Всё еще никакой реакции.
— Ты хорошо кормишь аллигаторов?
Его губы дергаются, и я это замечаю. Улыбка, пока он смотрит на свою еду, откусывая еще кусочек.
Внутри вспыхивает гордость.
Я продолжаю:
— В поле с высокой травой прямо перед заливом, с видом на остров Дель Миа, ты разрешаешь дуэли, — озвучиваю я еще один слух.
Он качает головой, позабавленный.
Я вожу вилкой по тарелке. — В некоторых могилах на кладбище Санта-Мария спрятаны сокровища.
По-прежнему без комментариев.
— Ты режешь себя и заставляешь людей пить твою кровь, чтобы они доказали свою преданность, — говорю я ему.
Его грудь содрогается. Думаю, это смех, но не вырывается ни звука. Он берет еще один кусок.
— У тебя есть гарем жен? — спрашиваю я.
Он выгибает бровь, и я чувствую, как он закатывает глаза, хотя он этого и не показывает.