И вот теперь я здесь... изнываю от жажды по одной из их дочерей.
Я сворачиваю на ее подъездную дорожку, замечаю пару горящих окон и огибаю газон посередине. Шины визжат, когда я резко торможу перед ее дверью.
Выпрыгнув, оставляю ключи в замке зажигания и поправляю галстук.
Нажимаю на дверной звонок.
Смотрю на телефон, проверяя время — 11:03.
Она говорила, что брат с сестрой у бабушки с дедушкой. А если ее мать вернулась пораньше, ну что ж. Значит, мы разберемся с этим сегодня.
В узком окошке сбоку от двери появляется Крисджен, но тут же скрывается из виду.
— Я не хочу тебя видеть! — кричит она.
Я вытягиваю руки и упираюсь в дверной косяк.
— А я хочу видеть тебя!
— Мне плевать!
Она что, блядь, издевается? Она хоть понимает, чего мне стоило приехать в эту дыру?
— Уезжай домой! — кричит она.
Но ее голос звучит отдаленно.
Как будто она отошла от двери.
Хорошо.
Я не трачу время на раздумья. Отпускаю дверной косяк, делаю шаг назад и со всей силы бью своим гребаным дорогим кожаным ботинком по чертовой двери.
Требуется еще два удара, чтобы расщепленное дерево поддалось, и я врываюсь внутрь, видя ее посреди вестибюля; она тяжело дышит, ее глаза широко распахнуты, и она поспешно пятится, увеличивая расстояние между нами.
Сигнализация бьет по ушам, ревя пронзительно и громко.
Я направляюсь прямо к ней.
— Ты с ума сошел? — рычит она.
Боже, она такая милая с этим хвостиком.
— Выключи сигнализацию, — рявкаю я.
Она скрещивает руки на груди, не двигаясь с места.
Я прищуриваюсь; пронзительный визг сигнализации врезается в мозг.
Проклятье...
Звонит телефон, и я перевожу взгляд на стену, где рядом с пультом сигнализации висит стационарный аппарат.
Она продолжает стоять.
— Ответь, — говорю я ей.
Они пришлют охрану, если она этого не сделает.
Но она лишь опускает подбородок, в ее чертовски красивых глазах читается вызов.
Сукина дочь.
— Крисджен...
Телефон звонит еще четыре раза и замолкает. Она ухмыляется про себя.
Развернувшись, она вводит код на пульте, и визг прекращается. Повернувшись ко мне, она сжимает челюсти.
— Время реагирования — около трех минут, — говорит она. — Лучше говори, что хотел, и побыстрее.
— Кто сказал, что я пришел поговорить?
Она качает головой, глядя на меня.
Ублюдок.
Через две секунды я оказываюсь прямо перед ней, хватаю ее за бедра и наклоняюсь к самому лицу.
Она хмурится, глядя на меня снизу вверх.
— Ты недостаточно взрослый для меня.
Я целую ее, беря ее лицо в ладони и скользя по ее губам, жаждая снова в ней потеряться. Я вжимаюсь в нее, и она стонет мне в рот.
Где ее спальня?
Но она отрывает свой рот от моего.
— Я не могу быть тем, что поддерживает в тебе жизнь, — выдыхает она. — Я не могу заботиться о тебе. Я даже о себе позаботиться не могу.
— А я не хочу, чтобы ты обо мне заботилась! — рычу я, прижимая ее к себе. — Я не хочу, чтобы ты варила мне суп, убирала за мной и указывала, что мне есть, а что не пить! Я не хочу, чтобы ты делала то, что делает мать! — я замираю над ее губами, изнывая от голода, и понижаю голос до шепота: — Я хочу, чтобы ты делала то, что делает девушка.
Ее брови сдвигаются от боли, но взгляд, прикованный к моему рту, такой же отчаянный. Горячий, сладкий и сумасшедший.
Но сильный.
Такой сильный.
Я был создан для нее.
— Прикасайся ко мне, — я прижимаюсь лбом к ее лбу. — И целуй меня, и приходи в постель в красивом белье, или без него, или в моих гребаных спортивных штанах — мне плевать, потому что, боже, ты выглядишь в них потрясающе, — я скольжу губами по ее щеке к виску. — И улыбайся мне, когда ты счастлива, и кричи на меня, когда злишься, и катайся со мной на заднем сиденье моего байка под дождем, — я снова возвращаюсь к ее глазам. — Таскай меня на всякую глупую фигню вроде спектаклей и вечеров настольных игр для пар, и засовывай свой язык мне в рот при любой возможности.
Она с шумом выдыхает весь воздух из легких, на глазах наворачиваются слезы, и я вижу улыбку, прячущуюся за ее упрямо сжатыми губами.
Ее взгляд снова падает на мои губы, она подается вперед, и тут...
По ее лицу пробегают красные всполохи.
Она отстраняется, я оглядываюсь и вижу чертовы красно-синие мигалки их местной арендованной полиции.
Я поворачиваюсь к ней, но она отступает, в ее глазах пляшут озорные искорки.