Я чувствую, как ее слеза падает мне на грудь.
Я с шумом выдыхаю, зарываюсь рукой в ее волосы, нежно сжимая их.
— Поэтому я прятался в своей голове и думал о ком-то другом. О другой девушке.
— О ком?
Я пожимаю плечами:
— Ни о ком конкретном. О Святой. О той, кого мне не положено иметь. О ком-то милом и невинном, — я глажу ее по голове. — Всегда с солнечным светом в глазах и улыбкой, от которой веет теплом, — я провожу большим пальцем по ее щеке. — Просто я не знал, что она настоящая.
Она поднимает голову, глядя на меня.
Мой взгляд смягчается.
— Я мечтал о тебе очень долго.
Ее добрые глаза улыбаются мне.
— Ну, во всяком случае, лет с десяти-одиннадцати.
— О, Иисусе Христе.
Она смеется, забирается на меня и садится верхом. Ей просто необходимо было напомнить мне, сколько ей было лет, когда мне было двадцать четыре.
Опираясь на одну руку, она берет меня за лицо и смотрит мне в глаза:
— Жизнь в конце концов тебя убьет.
Я смотрю на нее снизу вверх.
— Она убьет нас всех, — говорит она. — Но ты монстр, слышишь меня? Им придется вырывать тебя из этого мира силой. Ты силен духом, силен телом, и ты... — она пронзает меня таким жестким взглядом, что у меня перехватывает дыхание. — Ты. Не. Останавливаешься. Ты никогда не остановишься.
Я не моргаю.
— Они все будут знать... — говорит она мне, — что если ты не мертв, значит, ты еще не закончил.
Я резко вдыхаю, ловя ее губы, когда она наклоняется ко мне. Я целую ее, выгибаясь навстречу; сила ее губ проникает через мои, врывается в голову и растекается по телу.
Я твердею под ней, и она тянется вниз, сжимая мой член в руке.
— И я не такая уж милая и невинная, — дразнит она.
Я шумно вдыхаю, когда она начинает поглаживать меня; я хватаю ее за задницу обеими руками, вжимая в свое тело. Боже, я мог бы трахнуть ее еще десять раз за эту ночь.
Но я встречаюсь с ней взглядом, наклоняясь, чтобы укусить ее за губу:
— Ты не милая и не невинная? Вот как? — поддразниваю я.
Я отстраняюсь, видя ее разочарованный взгляд, когда я снова откидываюсь на кровать. Беру мягкую игрушку между ее подушками и поднимаю ее.
— А это что за херня?
Она садится, демонстрируя свое прекрасное голое тело, но с таким милым и невинным выражением лица:
— Тако, — она выхватывает его у меня, собственнически прижимая к груди. — В смысле, это же очевидно.
Я беру еще одну, которую она тут же забирает.
— Буррито, — говорит она.
И еще одну.
— Брокколи.
Она выхватывает их все, и у меня возникает искушение спросить, что заставило ее купить плюшевую брокколи, но тогда она мне расскажет, а мне, честно говоря, всё равно, лишь бы она не таскала их в нашу кровать дома.
Я отбираю у нее игрушки и отбрасываю в сторону. Взяв ее за бедра, я приподнимаюсь и беру в рот ее сосок, одновременно входя в нее в четвертый раз за ночь.
Она тяжело дышит, двигаясь вверх-вниз по моему члену.
— Я бы отругала тебя и сказала, что нам пора спать, — говорит она мне.
— Но я снова твердый.
— А я та, кто о тебе заботится.
Я прижимаюсь губами к ее губам, просовывая язык ей в рот, умирая от желания получить еще. Еще и еще.
— Плыви ко мне, — говорит она.
Еще.
Я не останавливаюсь. Я никогда не остановлюсь.
27
Крисджен
Он отстраняется, когда я пытаюсь обернуть галстук вокруг его воротника.
— Не утруждайся, — говорит он. — Я просто поеду домой.
Но я улыбаюсь, чувствуя, как теплеют щеки. Я стою на стуле перед ним в одном белье, и он сжимает мою задницу обеими руками, притягивая к себе.
— Мне это нравится, — я начинаю завязывать ему галстук — научилась этому прошлой весной, когда Клэй надевала его на бал дебютанток. — Ты в этой одежде делаешь со мной то же самое, что я в своем белье делаю с тобой прямо сейчас.
Я едва заметно сдвигаюсь, задевая бедром его твердеющий пах.
Он подается вперед, прикусывая мой сосок зубами, и у меня так резко обрывается всё внутри, что я издаю короткий смешок-всхлип. Он сосет и целует, и я закрываю глаза, когда мое тело снова начинает пробуждаться.
Я просто ходячая катастрофа. Измотанная, счастливая, обезумевшая катастрофа. Волосы нужно расчесать, тело — помыть. Прошлой ночью он был во мне дольше, чем снаружи.
И я уже по нему скучаю.
Мама Клэй как-то сказала нам, что молодые люди — особенно девушки — влюбляются слишком легко. Слишком быстро. Я думала, что люблю Майло. Даже когда он был жесток.