Я хотела уйти вместе с ним — в ту же секунду, как он ушел.
Но как всё это могло быть не из-за мести? Как он мог не ненавидеть всё то, о чем я ему напоминала?
Я сижу, прислонившись к стене, обхватив колени руками; на мне шорты и толстовка, которые я натянула, но я даже не знаю, то ли это та, что из Университета штата Флорида, то ли та, что с Хилтон-Хед. Она серая.
Все те разы, когда он не хотел на меня смотреть. Говорить со мной. Ну конечно.
Дело было не в том, что я Святая. А в том, что я — это я. Часть ее. Он смотрел на меня и видел ее волосы. Ее нос.
Слеза срывается и катится по лицу. Он не мог выносить моего вида.
Я сцепляю пальцы в замок и роняю голову на руки, содрогаясь от рыданий, которым не даю вырваться наружу.
Должно быть, он думал, что я та еще стерва, раз развлекаюсь в его доме так, будто это какой-то чертов парк аттракционов.
Но когда он всё-таки смотрел на меня...
Когда я находила его скорчившимся от боли и видела его слезы.
Когда он прижимал меня к себе по ночам, а потом поспешно отпускал, когда просыпался и всё осознавал.
А потом снова обнимал меня следующей ночью. И следующей. И следующей.
Когда он наконец начал со мной разговаривать и хотел, чтобы рядом была только я. Только я.
Он пытался не замечать меня. Пытался не сближаться. Пытался не смотреть на меня и не разговаривать со мной.
Он не хотел мести.
Он не хотел, чтобы я узнала, но понимал, что рано или поздно это случится. Он знал, что причинит мне боль, когда я всё узнаю.
Я никогда его не заслуживала.
Подняв голову, я смотрю, как занавески развеваются на ветру, врывающемся в мою темную комнату. Сейчас вряд ли намного больше полудня, но за окном низко висят тучи, окрашивая свет на стенах в серо-голубые тона.
Я прослеживаю взглядом за светом, скользящим мимо ткани балдахина над моей кроватью и освещающим памятные вещицы — карусель, мягкие игрушки, фотографии с вечеринок, из поездок и с церемоний. Мимо витрин с медалями и лентами, которые я получала за каждое соревнование по плаванию или конкурс по правописанию, в которых участвовала.
Потому что каждый такой артефакт был словно очередным пунктом в резюме моей жизни, доказывающим, что я существую. Что я что-то делаю. Что я добилась успеха, и это делало меня ценной.
Доказательства того, что я проживаю свою лучшую жизнь, отвлекали меня от понимания, что в этой комнате никогда не хватило бы места для доказательств всех моих неудач.
И от осознания того, что теперь имеет значение только одна.
Поднявшись на ноги, я смахиваю слезу и пересекаю комнату. Срываю со стены пробковую доску, а за ней — стойку с поясами по карате, которые я получила в восемь лет. Последних пяти не хватает, потому что я бросила занятия, но я всё равно выставляю их напоказ, как будто это какое-то великое достижение.
Я швыряю карусель на кровать, сгребаю все мягкие игрушки и бросаю в ту же кучу любую фотографию, на которой нет тех, кого я люблю. Хватаюсь за полупрозрачные занавески балдахина и начинаю дергать, срывая их, комкая и бросая к остальному хламу. Собираю четыре угла покрывала, стаскиваю этот узел с кровати и запихиваю в шкаф. Что-то из этого отправится в мусорку, а насчет остального я не уверена, захочу ли вообще когда-нибудь это видеть. Сейчас я просто хочу убрать всё это с глаз долой.
Я смотрю в зеркало, видя себя впервые за всё утро. На моей шее его след, а губы припухли. Я прикусываю их, отмечая, как они болят. Я этого не заметила, когда проснулась с ним сегодня утром. Достаю телефон из заднего кармана — ни звонков, ни сообщений.
Сжав его в руке, я выхожу из комнаты, заправляя спутанные волосы за ухо, и спускаюсь вниз. Моя мать так и не вернулась в мою комнату, но я знаю, что она в доме. Через несколько лет Мейкон не сможет отличить меня от нее. Туфли за полторы тысячи долларов, замужем за банкиром или юристом...
Я быстро прикидываю в уме, вспоминая, что отец не считает Марса своим сыном, но Марс родился задолго до смерти родителей Мейкона. Мейкон тогда служил в армии. Я и так не думала, что это он. Слава богу.
На кухне жужжит блендер, я захожу, прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки на груди.
Моя мама придерживает крышку, пока желтая кашица крутится в блендере, словно в водовороте, и я чувствую запах текилы и цитрусовых.
Она выключает блендер, мельком поднимает взгляд и наливает напиток в стакан, не сбиваясь с ритма. Подходит, протягивает его мне, и я беру.
Как ни странно, я не испытываю к ней никакой злости. Вообще никакой.
Я подношу стакан к носу, вдыхая аромат куантро и сиропа агавы. Моя мать делает лучшую маргариту.