Он щелкает зажигалкой, что-то бормоча с сигаретой во рту, пока прикуривает.
— По крайней мере, ты не будешь сидеть в тюрьме.
Клубы дыма поднимаются в воздух. Я не помню этого запаха прошлой ночью. Айрон курит не так уж много, но каждый день.
— Верно, — соглашаюсь я.
Будь я на его месте, у меня была бы депрессия от понимания, где я окажусь через неделю. Наверное, лучше, когда тебя просто задерживают и сажают без возможности погрязнуть в страхе ожидания.
— Всегда может быть хуже. — Он бросает на меня взгляд через плечо. — И иногда так оно и бывает. Живи моментом. Это может быть всё, что у нас есть, верно?
«Это может быть всё». Девиз «Tryst Six». Напоминание о том, что время — самый ценный ресурс, и никто не может купить его больше.
Мы можем пытаться, но часики тикают и никогда не останавливаются. Никогда не замедляются.
— Не знаю, важно ли это, — говорю я ему, — но мне жаль.
— Это не твоя вина.
— Я знаю. Я просто… — Я не уверена, что пытаюсь сказать. Он совершил преступление. Неоднократно. Упустил все данные ему шансы. Он сам выбрал этот путь. — Я просто знаю, что ты хороший. Хороший человек.
Несмотря на то, что вечно ввязывается в неприятности.
Его глаза смягчаются, и, пока он смотрит на меня, я вижу, как шестеренки крутятся в его голове. Наконец он слезает с мотоцикла и лезет в сумку; сигарета свисает у него изо рта.
— Я знаю, как ты можешь со мной расплатиться, — говорит он. — За починку машины, в смысле. Мариетт нужна помощь в ресторане, а у тебя, похоже, нет работы.
Он вытаскивает мой рюкзак.
Но я качаю головой.
— Я же говорила тебе. Я туда не вернусь.
— Закончила искать любовь не в тех местах?
— Разве это не из песни?
Он подходит ко мне и протягивает рюкзак за лямки. Я просовываю в них руки, чувствуя, как его пальцы задевают мою кожу. Кожа стягивается, по телу пробегают мурашки.
— Мне тоже больше нравится этот город в такое время года, — говорит он низким голосом. — Студенты колледжей разъехались, а зимующие птицы еще не прибыли. На какое-то время он принадлежит только нам. В остальном ничего не меняется. Здесь всегда лето. Но ночами становится чуть прохладнее, а улицы достаточно тихие, чтобы услышать, как ветер шумит в пальмах. Воздух пахнет лучше. Мы наконец-то выходим наружу. Настала очередь местных развлекаться.
В его тоне сквозит насмешка, и я клянусь, что чувствую его дыхание на своей шее.
Он прав. Я никогда не думала об этом в таком ключе. Святые или Болотные. Мы все — местные.
— Мне будет тебя не хватать, малыш, — почти шепотом произносит он. — Надеюсь, ты хотя бы повеселилась в Саноа-Бэй. Пока играла.
Резкий толчок бьет меня в низ живота, и я оборачиваюсь, но он уже садится обратно на мотоцикл. Я смотрю, как он срывается с места, и на секунду время замедляется, когда он уезжает, поворачивает и скрывается за живой изгородью.
Всего на мгновение в животе скручивается узел. Я сказала, что с меня хватит, но тут меня внезапно осеняет: я не знаю, когда увижу его снова. Я почти делаю шаг, словно собираясь догнать его, но отбрасываю эту мысль и направляюсь в дом.
Мне будет его не хватать.
Я захожу в дом, слышу звонок духовки и мчусь на кухню. Бейтман, няня Пейсли, достает из духовки противень со свежей выпечкой, и я выдыхаю. Я и забыла, что он должен быть здесь сегодня.
— Доброе утро, — громко приветствую я, бросая рюкзак на стул рядом с сестрой, сидящей за кухонным островком. Наклоняюсь к ней. — Над чем трудишься?
— Рисую динозавров.
Ее волосы, всего на тон светлее моих, заплетены в две вывернутые французские косы, которые, без сомнения, сделал Бейтман, когда поднял ее сегодня утром. Кажется, моя мать перестала причесывать своих детей еще на мне.
Я заглядываю на нарисованного трицератопса, гуляющего под радугой.
— Классно, — говорю я ей. — Но ты же знаешь, что они не были фиолетовыми, да?
— Мы не можем знать наверняка, что они ими не были, — отвечает она слишком уверенно для пятилетнего ребенка. — Никто на самом деле не уверен, как они выглядели, просто делали предположения на основе питательных веществ, найденных в костях, и других факторов, таких как климат и растительность того времени.
Она ходит в действительно хорошую школу.
Я целую ее в макушку:
— Туше.
Она продолжает рисовать, а я спрашиваю Бейтмана: