— Может, мне и стоило. Речь шла о тысячах долларов, — объясняю я. — Но вот в чем дело, Крисджен. Я узнал, на что я не способен, но, возможно, я мог позволить себе такую роскошь только потому, что у меня был Мейкон. И он всегда о нас заботился. Он где-то находил деньги. А потом еще. И еще. И я, честно говоря, не знаю, воровал ли он их или убивал за них, я был просто благодарен, что он больше никогда не позволял подвергать меня подобному унижению.
Дело было даже не в сексе. Возможно, я бы смог трахнуть ее. Возможно, я бы смог взять за это деньги, и, возможно, даже на глазах у ее мужа.
Дело было в том унижении, что они всегда думали, будто нас можно купить и продать, и в стыде от того, что мы живем по другую сторону железнодорожных путей. От необходимости видеть их годами и постоянно вспоминать о том, что они могли с нами такое сделать. Мне было двадцать. Меня чуть не стошнило на подъездной дорожке, когда мы уходили.
Я никогда не позволю Дексу оказаться в подобной ситуации.
Я смотрю в ее глаза, свирепо глядя в эти голубые омуты, и сжимаю эту мягкую кожу, которая нравится мне больше, чем я когда-либо признаюсь, потому что все Святые на ощупь одинаковые. Как будто они ни дня в жизни не работали и не гнули спину под палящим солнцем. — Ты думаешь, что Даллас единственный, кто не любит богатых маленьких сучек, которые держат нас на коротком поводке. — Я приближаю свое лицо к ее, так что мы почти соприкасаемся носами. — Но какой бы милой ты ни была, думаю, лет через десять ты станешь одной из них, не так ли?
Она делает короткий, прерывистый вдох, ее пальцы сжимаются, и ногти впиваются в мою кожу. Она качает головой, а я встряхиваю ее.
— Ты ничем от них не отличаешься, — заявляю я. — Не отличаешься. Мы можем притворяться сколько угодно, но мы оба знаем, чем закончится эта история.
Я сжимаю заднюю поверхность ее бедер, слышу ее тихий стон и не знаю, почему вымещаю это на ней.
Но это чертовски приятно. Мне больше не двадцать, и я хочу трахнуть одну из дочерей этого города, даже несмотря на то, что сказал Трейсу, что не притронусь к ней. Ее растили для того, чтобы она была желанной. Для этого они и нужны.
Мой член твердеет в джинсах.
Но она заговаривает, прикасаясь к моему лицу:
— Посмотри на меня, — просит она.
Я смотрю.
— Я смотрю только на тебя, — шепчет она.
Вокруг нас бурлит вечеринка, но с тем же успехом мы могли бы быть совершенно одни, потому что ничего больше не существует. В ее глазах отражаюсь только я, ее голос звучит ровно, и она будет моей, пока я сам не опущу ее на землю.
— Хочешь заплатить за меня? — я слышу улыбку в ее поддразнивании. — У тебя больше денег, чем у меня. Теперь ты можешь играть с нами.
Она подается вперед, легко касаясь губами моей щеки, и я обхватываю ее руками, как стальным обручем.
О да, блядь.
Я затаскиваю нас за дерево в кадке, прижимаю ее к стене в тот момент, когда начинают бить напольные часы рядом с нами. Я сбиваюсь со счета ударов, поднимаю руку и провожу большим пальцем вверх-вниз по ее горлу.
— Я бы позволил тебе заплатить за меня, — я трусь губами о заднюю часть ее шеи. — Но тебе бы это не понадобилось.
Я приподнимаю ее выше и снова опускаю, с силой потираясь между ее ног. Она ахает, обнимает меня крепче, а затем накрывает мой рот своим, издавая стон. Я собираюсь сорвать с нее верх бикини, но она останавливает меня, удерживая его на месте.
Боже, мне нужно прикоснуться к ней.
Вращая бедрами, она трется об меня, и я беру ее за задницу, устраиваясь между ее ног и прижимая ее к стене. Я открываю рот, проникая языком в ее рот. И вздрагиваю. Иисусе. Что-то электрическое пробегает по моим губам, спускается по челюсти и вонзается прямо в живот, пока я растворяюсь в ее влажном жаре.
Оторвавшись от ее губ, я прижимаюсь лбом к ее лбу и смотрю ей в глаза, потирая большим пальцем один из сосков, торчащих сквозь ткань топа. Плоть твердеет, и я хочу взять его в рот. Приподняв ее выше, я покусываю его зубами и языком прямо через ткань.
Она тихо стонет и извивается:
— Арми...
Звучит как протест, но она продолжает тереться об меня.
Мы тяжело дышим и стонем, моя спина покрывается потом, член напряженно упирается в джинсы. Я целую ее и отшатываюсь, когда она кусает меня за нижнюю губу.
Я тянусь вниз, расстегивая ремень и пуговицу на джинсах.
— Нет, — наконец говорит она. Отстраняется от моего рта и опускает взгляд на бугор между нами.
Я мягко вдавливаю ее в стену.
— Нет? — дразню я.
Я провожу языком по ее нижней губе, но я просто играю с ней. Я не злюсь. Только немного разочарован.