Однажды, после скудной еды, мы впустили Дамку в избу. Она бегала, обнюхивая на полу все ямки. У печки, в куче золы она нашла для себя что-то съедобное, долго хрустела и чихала, а потом подбежала к Марии Михайловне и начала лизать ей руку.
– Коля, убери собаку, – слабым голосом попросила Мария Михайловна.
Я схватил Дамку и, хлопнув дверью, чтобы Мария Михайловна подумала, что я вынес её, полез с ней на печку. Ребята не стали ябедничать: им тоже хотелось поиграть с собачкой. Каждый из нас гладил её и тащил к себе. Дамка, в ответ на наши ласки, лизала нам по очереди щёки и носы, и глаза, и губы. Она была как пушинка: только кожа и кости, и, как будто на ладони, совсем рядом громко билось её маленькое сердце. Наигравшись, мы уложили её между собой, накрылись тряпьём и уснули.
Пробудился я оттого, что дети тормошили меня и плакали. В трубе сильно гудело. Дамка сидела рядом и выла.
А снизу доносился слабый голос Марии Михайловны: «Коля, убери собаку».
Я где-то слышал, что собаки воют к покойнику, и испугался. Схватив Дамку, я слез с печки, выскочил в пристройку и на ощупь втолкнул собаку в солому, вроде бы в её норку.
Земляной пол в избе был ледяным. От холода я задрожал. Прикоснувшись к холодной руке Марии Михайловны, я спросил:
– Вам плохо?
– Ничего... – чуть слышно ответила она и добавила, придержав мою руку, – ради бога, не бросай ребят.
– Вы поправитесь, – заплакал я.
– Не плачь, – тяжело дыша, прошептала Мария Михайловна, – затопи печь, а то я замёрзла. Выдуло ведь всё. Вьюшку-то, наверное, забыл закрыть... Как буря утихнет, вылезайте отсюда, а то с голоду умрёте...
Мы давно уже перепутали день с ночью. За водой не выходили – растапливали снег, а печку топили, когда хотели есть или начинали мёрзнуть.
Поставив варить картошку, мы сидели возле Марии Михайловны, краснея в багровых отблесках пламени, давали ей пить с ложечки и попеременно своим дыханием грели ей руки.
– Может, кого позвать? – спросил я, боясь, что Мария Михайловна умрёт, оставив меня одного с детьми.
– Такая пурга. Куда ты пойдёшь? Пусть погода утихнет.
Вьюга ещё долго бушевала. Положение становилось безысходным. Мы экономили каждую картошину, съедая её вместе с кожурой. Голодные мы залезали на печку и принимались грызть грибы.
– Коля, – услышал я слабый голос Марии Михайловны, – не забудь вьюшку закрыть, а то опять всё выстудишь...
Хозяйка мне говорила, что пока над углями вьётся синий огонёк, трубу закрывать нельзя. Вначале вьюшку надо прикрыть, чтобы тепло не так выдувало, а когда тлеющие угли покроются серым пеплом, тогда уже можно закрыть наглухо.
Слезать несколько раз с печи на ледяной пол, чтобы проверить, прогорели головешки этих суковатых поленьев или нет, мне не всегда хотелось, поэтому я выжидал какое-то время и наугад закрывал трубу, а иногда, заигравшись, и вовсе забывал. Тогда Мария Михайловна очень мёрзла. И хотя всё это я давно знал, но после её слов почувствовал жгучий стыд за свою лень.
Буран всё не унимался. Растапливая печку, я каждый раз старался положить больше суковатых поленьев, чтобы прогреть избу, и пораньше закрывал трубу, надеясь сохранить тепло.
Так я поступил и на этот раз: поленился слезть и посмотреть, прогорели или нет суковатые поленья, а взял и закрыл вьюшку, чтобы не выдуло всё тепло...
Очнулся я на снегу возле пристройки. Рядом со мной хныкала Элла. Гера лежал синий, как покойник. Надо мной было чистое бледно-голубое небо. В голове стучал молот: дук, дук, дук... Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Иногда я открывал глаза, видел кружащееся тарелкой небо и вновь терял сознание.
В снегу была отрыта глубокая траншея к дверям пристройки. Вокруг нас суетились соседки и почтальонша. Мария Михайловна лежала в пристройке на своём топчане. Когда моё сознание прорывалось сквозь угар, я слышал отдельные слова письмоноски и хозяйки, но не осознавал их смысл.
– Совсем бы угорели, если бы ты не заглянула, – хозяйка похвалила почтальоншу. – Опоздай – покойников бы выносили.
– Как тебя Бог надоумил? – удивлялась соседка.
– Я только снег у оконца разгребла, разом почуяла, что неладно что-то. И побежала к вам.
Мы долго ещё рядком лежали на снегу. К вечеру нас внесли в избу, уложили на пол, подстелив солому, и стали отпаивать молоком. Потом затопили печь, поставили варить картошку и сели возле Марии Михайловны.
– Не тужи! Не дадим помереть, – заверяла письмоноска. – Раз уж твоя смертынька прошла стороной, то теперь не скоро возвернётся.