Гордиев узел разрубив
Тех отношений, где мученья
Предполагают их разрыв.
Но рядом с этим облегченьем
Возникла пропасть пустоты:
Секрет взаимного влеченья
Не понял я, не знала ты.
Я нахожусь в полном покое,
Мне кажется, едва дыша,
И ощущение такое,
Как будто вынута душа.
Семья
Семья – не фейерверк видений,
Не царство рая, сладких грёз.
Она – клубок несовпадений,
Дворец печалей, вздохов, слёз.
Семья – особое содружество,
Единство душ разных людей.
Она – пример Любви и Мужества,
Необходимых каждый день.
Она для многих подвал душный
(Причём не только для юнцов),
Уверен в этом фраер ушлый
И кое-кто из храбрецов.
Она не пруд, погрязший в тине,
Где царствуют покой и тишь,
Где в пуха клейкой паутине
Растёт приземистый камыш.
Семью сравнил бы с полем минным,
Где взрыва жди в любой момент.
Сравнение сочти невинным
На фоне многих кинолент.
Но коль душа прошла обкатку
В порывах мелочных страстей
И жаждет мира и порядка, –
Семья будет награда ей.
Семья – эпическая сага,
Земного рая торжество,
Любви божественная влага,
Короткой жизни естество.
Затопит сердце миг блаженства.
(За этот миг я всё отдам!),
Когда малыш (он – совершенство!)
Впервые улыбнётся вам.
После примирения
Обниму твои плечи нежно,
Поцелую тёплые руки.
Канул в Лету ковром снежным
Ледниковый период разлуки.
Длилась вечность эта размолвка,
А споткнулись мы о пустяк:
Пошутила ты, скажем, неловко –
Я же выбросил белый флаг.
Надо б снять напряг прибауткой,
Не подать, что взбешён, и виду,
Оказалось бы всё милой шуткой,
Но не смог я сдержать обиду.
Слаще мёда вкус примирения,
Нас счастливей нет на планете.
Душит, как в детстве, волнение,
Хотя мы давно не дети.
* * *
Всё мы что-то примеряем –
И не месяцы, а годы.
В реку жизни не ныряем,
А хорошей ждём погоды.
Чётко делим всё на части,
Разграфляя жизнь на клетки.
Потому не знаем счастья,
Что мы с детства уже ветхи.
Дама с собачкой
Завидев её, гогочут мальчишки,
Заполонившие крохотный двор.
Заметно хромая, сжав клюку-култышку,
Она с собачкой ведёт разговор.
В ветхую пёсик обёрнут попоночку,
Упирается, бедный, не по душе этот путь.
Говорит с ним ласково, как с ребёночком,
«Шуня, милый… Ну ещё чуть-чуть»…
Пёс облезлый едва-едва дышит,
Он такой же дряхлый, как она сама.
Старушку качает, она плохо слышит,
Она явно выжила из ума.
В стоптанных тапках на босу ногу,
В кофтёнке замызганной из давнишних годин,
Бредёт, как слепая, плохо видя дорогу,
Что ведёт в соседний за углом магазин.
Грязной седой тряся головёнкой,
Мурлычет невнятное что-то под нос.
Глаза опустив, её обходят сторонкой:
Смотреть на старушку невозможно без слёз.
Но в чём перед Богом её вина?
Не знаю ответа, но знаю, что выпало
Чашу страданий испить ей до дна.
Брата и мать расстреляли фашисты
(Казнь состоялась у неё на виду),
Отец погиб в боях под Вислой
В памятном сорок пятом году.
Сын единственный – её боль и тайна,
Страстью, талантом в своего отца –
Погиб в аварии – нелепой, случайной:
Сбила «тойота» пьяного лихача.
…Пинает пса, распахнув глаза – щёлки,
Самый юркий из детворы шкет.
Знал бы он, что, кроме этой собачонки,
У старухи в целом мире никого нет.
Ум и душа
Поём мы славу знаниям, уму,
И с этим я, наверное, согласен.
Но одного никак я не пойму:
Неужто ум сам по себе прекрасен?
А если он коварен и жесток
И в помыслах своих, как яд, опасен
И может преступить любой порог?
Нет, ум такой воистину ужасен.
Не по нутру мне многих снобов ум,
Кичащихся полётом своей мысли.
Не стать такому властелином дум,
И мысль его беспомощно повиснет.
Коварный ум и подлость – брат с сестрой.
Творцы десятков тысяч злодеяний.
Таков, по сути, главный их настрой –
Увидеть радость в сонмище страданий.
Ум, погружённый в ауру Добра,
Становится звездою путеводной,
Которая на сотни вёрст видна
И остаётся в памяти народной.
Стирается значенье многих слов