Возле супермаркета хвоя, ветки, но продавцы ёлок уже исчезли вместе со своей теплушкой. У Комина ёкнуло сердце – в его доме нет ёлки.
Стеклянные двери разошлись. Продолжаются отжимания. Курица покрупнее, китайские опята, да, свешайте вот эту, рублей на 70–80. Комин зачёркивает ногтем в своём списке добытое и сложенное в корзину. Ну и, конечно, литр водки – праздники длинные, два шампанских. Особой толкучки возле касс нет – у большинства всё уже куплено, все уже по домам.
– Карта-копилка?
– Нет, нету.
– Пакет?
– Нужен. Большой. Два.
Комин сочувственно смотрит на кассиршу в бирюзовом колпаке, бирюзовый – это цвет бренда супермаркета, он повсюду торчит своими заплатками – с облицовки полок, с кругляков ценников, с пакетов, в которые Комину пропикивая вбрасывают еду. Кассирша тоже дожимает, доживает…
Ноша получилась тяжёлой, выпятились бока бутылок, а коробка с соком проколола углом полиэтилен, грозилась вспороть его весь и вывалиться вместе с потрохами остальных продуктов. С каждым шагом пакеты неприятно шоркают и бьют по ногам, как бы чеканя, делая более явственными действия, оставшиеся до конца коминской шкалы. Но вот и автобусная остановка.
Томятся люди, зарыв в одежду лица. Суетится меж ними бичеватого вида старик – старые унты, солдатский засаленный бушлат, ушанка, тоже засаленная, прокопчённая, из воротника торчит метёлкой заиндевевшая борода. Заметив Комина, сразу торопится к нему. Почему к нему? На остановке куча народу – тётки с такими же, как у Комина, продуктовыми пакетами, парни, девушки… Но бичи всегда идут к Комину. Он привык. Уже думает: сигарету попросит или денег? Есть и то и другое. В супермаркете насыпали мелочи на сдачу.
– Мил человек, не откажите в просьбе. Можно?
– Денег, да? – Комин уже перехватил пакеты в одну руку, а второй в кармане ловит мелочь.
– Кошечка. Кошечка на дереве. – Пыхает облачками пара старик. – Вон, вон там.
Машет рукой. На газоне через дорогу, на развилке ствола сидит кошка.
– Слезть не может. Жалко, мороз, ночью ещё сильней прижмёт. И праздники, кто её снимет. Пропадёт животина.
Комину становится неловко. Эти улыбающиеся просящие глаза… когда вот он сказал «денег?», а старик улыбается глазами, намеренно пропуская мимо ушей, мол, не то, не то.
– Беда, – вздохнул Комин, глядя через дорогу.
– Вот и просьба у меня. Поможете? Дело ведь богоугодное, тварь божью спасти. Снимем кошечку, а? Я сам пробовал, ну никак не дотянуться.
– Э… как я помогу?
– Так просто. Идёмте. Я наклонюсь, упрусь в дерево, а вы мне на спину встанете и стащите её с ветки. Вот, я и верхонку дам, чтоб не оцарапала.
– Встану на вас…
Хотя да. Не такой уж он и старик, да и бич ли? За жёсткой бородой, за грязным бушлатом, с которого свисают лоскутья порванной ткани, а из прорех торчит вата – прятался кто-то крепко сбитый, неизмождённый – мужичок лет пятидесяти.
– Да вон она как высоко. Не дотянемся. И некогда ведь мне. – Комин шуршит бирюзовыми пакетами. – Дома жена ждёт.
Никак это невозможно. Как будто на последнем рывке дожимаешь свои сто отжиманий, и где-то на 80-м, вдруг говорят, извини, брат, правила изменились – надо ещё полтинничек.
– Так дотянемся. С божьей помощью. Я же потом во весь рост выпрямлюсь, а вы у меня ногами на плечах. А?
– Да ну, это эквилибристика какая-то. Во мне почти центнер.
– Так в вас и росту!
Комин представил, как пересекают они дорогу под любопытными взглядами стоящих на остановке, как встаёт бичеватый мужичок раком, а Комин с божьей помощью на него карабкается, срывается, опять карабкается, висит на шее, пыхтят оба – комедия, вся остановка со смеху покатилась… Нет, слишком тяжёл Комин, почти центнер, два пакета рвутся от тяжести в его руках, а на загривок 12 месяцев навалились – у них там своя бухгалтерия, подбивают счета, проценты за кредиты, итоги, тоже закрывают год. Комин – просто гранитный памятник, как это ему вспорхнуть на полтора метра от земли, имать в высях кошечек?
– Нет, не реально. Да и тороплюсь я. Пацана бы вам какого…
Глаза мужичка погасли, перестало из него клубиться, словно заглох внутри паровой двигатель. Лицо его выразило что-то типа э-эх, но вслух он ничего не сказал и даже кивнул понимающе.
И переключился на других несчастных. Тётки с авоськами зыркали на него дикими непонимающими глазами… парни уже успели уехать...