— Алло! Вот и сам Джони. Ну что? Убедили кока?..
— Черномазый дурак!.. Я ему говорю: я сам читал радио с советского парохода, там говорится: «Рабоче-крестьянское правительство»… А он говорит: «Все равно, оно долго не удержится!». Я говорю: восемь лет, как управляют… Не верит: «Скоро, скоро за них возьмутся как следует» …
Мак-Гиль спросил:
— А Одесса — это тоже советская страна?
— Конечно! Чортова гибель пароходов заходит! А какие там арбузы, дыни!.. а икра!.. а водка!.. Укачаешься!..
Показывая полный рот ослепительной белизны зубов, Курто захохотал:
— Как только придем в Нью-Йорк, два дня подряд буду есть зернистую икру и пить русскую водку!..
Все время молчавший Томсон перебил:
— А ветер, кажется, свежает…
Курто отозвался:
— Тем лучше, скорей будем дома! Откровенно говоря, мне до смерти надоело болтаться на этой паршивой посудине!..
— Ишь, как скрипит…
С палубы доносилось:
III
Ни к кому не обращаясь, Томсон спросил:
— Куда мы сейчас идем?
Сердито сплюнув в угол, Джекобс ответил:
— А чорт его знает!.. Разве у нашего старика что-нибудь узнаешь!
Пытаясь удержать равновесие, продолжал:
— Ишь его, как болтает!..
— А ты бы его спросил как-нибудь утром, после кофе, повежливее этак…
Курто захохотал, при мысли, что бы из этого вышло.
На шхуне все знали, как не любил и не допускал старый, свирепый шкипер какой бы то ни было фамильярности.
С трудом спускаясь по трапу, стараясь не сорваться, судовой кок Джимми ворчит:
— Пусть меня назовут протухлою солониной, если я когда-нибудь пойду за этими проклятыми кошками!.. Поступлю на пакетбот! Там хоть команда похожа на людей. А здесь варить не из чего! Продукты самые подлые, да было бы еще для кого!.. Сейчас шкипер опять запустил в меня тарелкой. Чтоб его черти швыряли так на том свете! То-о-же… джентльмэн!..
Судовой плотник, швед Петерсен, протянул с койки:
— Ну, ты, наступи себе на язык. А вам, ребята, рекомендую поспать — кто и как может. Возможно, нас скоро опять вызовут наверх. Ветер свежеет не на шутку.
«Свит Хом» скрипит всем корпусом. Раскачивается во все стороны. Волнение увеличивается. Бьет в борта. Особенно остро чувствуется, что только деревянная обшивка отделяет от холодного, гневного моря.
В кубрике накурено и душно. Пахнет ворванью, смолой, дегтем. Слышен крепкий храп людей, уставших от тяжелой работы. Матросы инстинктивно, сквозь сон, упираются то корпусом, то коленями в тонкие перегородки своих коек, чтобы не вывалиться.
Койка Джони — поперек судна. Шхуна стремительно ложится то на один бок, то на другой, и, сообразно с этим, ноги у Джони летят вверх, а голова куда-то вниз, и наоборот. Изредка у него вырывается совсем не по-английски:
— А, щоб тоби!..
Спустя секунду он опять храпит.
Судовой кок перед сном ругается по-испански. Ловит жестянку с маргарином и рассыпавшиеся окаменевшие бисквиты.
Ими смело можно разбить голову, — так говорит канадец. Кок поправляет болтающуюся во все стороны на цепочках лампу, слабо освещающую кубрик. Ворчит и ложится спать. А наверху гудит ветер в такелаже, и угрюмо рычит холодное Берингово море…
IV
На баке пробило полсклянки. Потягиваясь на своем пробковом матраце, Томсон, как-то особенно крякнув, перебросил на край койки рыжие ноги. Наспех надевает длинные теплые шерстяные чулки.
— Это от моей миссис, — говорит он Джекобсу, тормоша его за шиворот.
— Ну, вставай, слышишь?.. Живо! Вставай, ржавая уключина! Полно дрыхнуть.
— М-м-м … — мычит Джекобс.
— Проклятая собачья жизнь!..
Не рассчитав качки, ударяется головой о стенку.
— Проклятое судно!
Петерсен скрипит:
— А зачем вы на него нанимались?..
Томсон, натягивая резиновые сапоги, отвечает:
— Когда у человека не совсем хорошие отношения с властями, а в особенности — с полисмэнами, остается только одно: надеть на себя пеньковый галстук, или поступить на такую посудину.
— Галлоу, Джони Руш!.. Довольно валяться! Вставайте! Вам на руль с двенадцати.
Джони быстро надел толстые, тяжелые, с короткими голенищами морские сапоги. Напялил дождевик, подвязал зюйдвестку. Подумал немного. Накрошил ножом едкий прессованный табак. Набил трубку.
Петерсен, готовый выйти на палубу, дергал за плечо канадца.
— Вставайте, чтоб вас чорт побрал! Дрыхнет, как кашалот!
— Опять вставать!.. О, сакр д'юн пип!..
Легкий, как мячик, канадец соскакивает с койки.
Бьет двенадцать. Боцман, здоровенный, длинный детина, заглянув в люк, кричит: