После обеда я и сам пошел прилечь — не могу больше видеть всю эту дурацкую цифирь! Никто ведь по-настоящему не проверяет наши калькуляции, и наш «кухонный» офицер подписывает хоть черновик, можно сказать, не глядя.
Как водится, я заснул. Проснулся, только когда пришел Макс. Едва успел остановить его, чтобы он тут же не повалился и не раздавил яйца под подушкой. «Где ты их взял?» — спрашивает Макс в полном изумлении. «Гейнц дал, кто же еще! Не мог же я сунуть тебе под подушку яичницу». Макс сердечно благодарит меня. Оказывается, Людмила чуть не каждый день угощает его яйцами, а я-то думал…
Появился Манфред, наш режиссер. Велит быть всем в зале точно к семи. С нами хочет говорить о чем-то политрук. А уже половина шестого, в шесть мне к Маше, надо поторапливаться. Макс смотрит на меня вопросительно, и я заверяю его, что не опоздаю.
Маша уже ждала, заперла за мной дверь. «Я знаю, золотце, у нас сегодня совсем мало времени. В семь часов у вас беседа с политруком. У нас за обедом говорили, что в лагере неспокойно, вот ваша бригада и должна помочь делу. Отправить бы всех домой, а кто хочет, пусть остается. Колючую проволоку долой, и можно жить, жить, жить… Эх, Витюша, какая была бы жизнь!» На этот раз я зажимаю ей рот уже известным способом. А на Маше, оказывается, только докторский халат, больше ничего. А я никак не развяжу шнурки на ботинках, в дело вмешивается Маша. Но долго нам сегодня разлеживаться некогда. Завтра Маша уезжает в Днепропетровск, а когда вернется, первым делом пойдет осматривать кухню — чтобы я ее увидел, говорит Маша, желая меня подбодрить, а сама плачет, словно уезжает на другой конец света. Прощальный поцелуй — и я уже за дверью, через минуту-другую сижу в зале с товарищами. Ну, пунктуальность, это наша стихия, сам политрук не торопится — когда он появился, на часах было уже почти восемь. Мы еще успели какую-то сценку отрепетировать за этот час…
С политруком пришли еще два офицера, один из них говорит по-немецки. Он и начинает беседу и просит нас оказать помощь лагерному начальству в это трудное время. Хотел бы я знать, что это за трудности. А он продолжает: «Товарищ Сталин дал указание, отпустить до 31 декабря 1948 года всех военнопленных по домам. К сожалению, справились с этим не везде, и многие пленные боятся, что и в этом году домой попадут не все. Мы пришли, чтобы заверить вас: пленные из нашего лагеря будут освобождены не позднее октября этого года. Это решено окончательно, потому что здесь будет другой лагерь — для военнопленных, осужденных на длительные сроки».
И дальше он говорит, что в нашем лагере «есть такие артисты», которые подстрекают других к недовольству. И что надо обязательно этому противодействовать, и что мы должны помочь в этом руководству лагеря. Если постараемся внушить нашим товарищам, что поздняя осень — это последний срок, то уже будет хорошая помощь. А еще будут устроены спортивные игры, даже футбол — лагерь против лагеря. И купанье иногда в Азовском море… «Все в лагере вас знают, и ваше слово может много значить. А в случае беспорядков комендатура лагеря вынуждена будет принять меры, а это будет только во вред самим пленным…»
Наш комендант Макс Зоукоп стоит сзади, он все слышал и теперь берет слово. «К нам не в первый раз обращаются за помощью. Прошу вас выполнить и эту просьбу. Я говорил сегодня с Владимиром Степановичем, и он заверил меня, что не позднее октября нас отпустят. Я ему верю. А кто из вас хотел бы не работать на заводе, чтобы заниматься только в театральной бригаде, тому мы подыщем работу здесь, в лагере. И первый футбольный матч против команды соседнего лагеря состоится через неделю. Спортивную форму, бутсы и мячи нам дают футболисты из Мариуполя».
Ну и еще про постановку оперетты, которую мы готовим, и что на днях уже можно давать представление. Что ж, на этот раз дело выглядит так, будто русские и на самом деле решили нас освободить.
И все отправляются вслед за офицерами на кухню — там есть отдельная небольшая столовая. Рассаживаемся, нам приносят свежий хлеб и — по стакану вина! Лучшего начала для подготовки к отъезду домой не придумаешь! И офицер, говоривший речь по-немецки, пьет вино с нами за наше здоровье и за возвращение домой; после этого офицеры оставляют нас одних. Мы, конечно, еще обсуждаем с комендантом Зоукопом все услышанное. Сейчас только середина мая, впереди еще июнь, июль, август, сентябрь, значит, в самом крайнем случае — ждать не больше пяти месяцев, это одна десятая часть всего времени нашего плена…